За три дня до Рождества

      Дом жил какой-то своей, особенной жизнью – что-то скрипело на чердаке, где-то далеко хлопнула дверь, ближе послышались тихие, осторожные звуки чуть позванивающего стекла, приглушенные голоса и Анна поняла, что уже не спит. Один из голосов она узнала мгновенно, и что-то светлое шевельнулось в душе, другой, женский, был тоже знаком, голоса зазвучали чуть громче и живее, и она открыла глаза.       Взгляд скользнул по пустой постели напротив, но тревога на сей раз не явилась, Анна откуда-то знала, что все хорошо и ничего случиться просто не могло, не могло по определению. Звуки голосов смолкли, и она не стала вслушиваться, ей хотелось задержать в себе это странное ощущение покоя, ощущения, которого не было уже очень давно.       - Я не думаю, голубушка Анна Викторовна, что наш герой станет лежать в постели, характер, сами знаете, не надо, не удерживайте его. Такая натура, ему проще и легче будет, если он будет чувствовать себя свободнее, и…не обременяя. На воздух не пускайте и проследите за тем, чтобы он хоть что-то ел, вы же знаете, сейчас все настолько непросто, что в своих размышлениях Яков Платонович способен забыть о многом.       Этот длинный монолог Милца, сказанный вчерашним вечером, помнился от первого до последнего слова и доктор во всем был прав. Вчера он перехватил ее на пути в маленькую спальню, долго выспрашивал о том, что случилось, что она помнит и как себя чувствует и этими расспросами вымотал и без того смятенную душу, окончательно. Она слушала бесконечные вопросы, сидя в большой, удивительно уютной комнате, которую, хоть и с натяжкой, но можно было назвать гостиной, уже плохо слушая Милца и с любопытством оглядываясь по сторонам. Эта комната разительно отличалась от маленькой, темной спальни возле кухни.        На полу был ковер, мебель была старой, но вполне приличной и только стены – серые и бревенчатые, напоминали о том, что этот дом не был простым. Накануне у нее не было времени на то, чтобы рассмотреть все яснее, но теперь она увидела многое, даже за то короткое время, что доктор вел ее сюда. между кухней и комнатой был коридорчик – короткий, узкий и темный, упирающийся в дверь и еще одна дверь вела куда-то из этой, так называемой, гостиной. Камин, небольшой, мягкий диванчик с деревянными подлокотниками, странный кофейный столик, два кресла и стеллаж – необычный и не менее странный, довершали всю картину и даже этот, словно сколоченный из грубых досок, стеллаж, уставленный керосиновыми лампами, старыми вазами, книгами и некими непонятными, отполированными до блеска, причудливой формы, корягами, не вызывал диссонанса. - Анна Викторовна, да вы меня не слушаете совсем – досадливо проговорил доктор, и она ответила ему то, о чем давно решила: - Вы напрасно так волнуетесь, Александр Францевич, миленький, ну что за фантазии. Яков…Платонович, он был не в себе…вы же материалист, доктор, я просто…переволновалась, а он излечился только благодаря вашему чудному лекарству, ну что вы в самом деле – дыхание внезапно перехватило, она запнулась на полуслове, но усилием воли смогла подавить снова подступивший, порядком надоевший, кашель и придать тону уверенность. - Не знаю, не знаю, голубушка, возможно, вы и правы, а возможно…впрочем, у нас еще будет время поговорить обо всем подробнее.       Анна до сих пор не была уверена в том, что доктор ей поверил, в его тоне явно сквозило недоверие, но он не стал больше мучить ее этим, и то, о чем он сказал далее, было не менее важным, гораздо важнее, чем все прочее. - Я, собственно вот о чем еще хотел…я не стал бы, учитывая ваше состояние, но, боюсь, время сейчас весьма неподходящее…для недомолвок. Милц заговорил как-то странно, не глядя в глаза, и тогда она спросила прямо, что случилось. Доктору, явно, было не по себе оттого, что она, по его мнению, чувствовала себя плохо, а он был вынужден говорить о неприятных вещах, но все - таки в итоге вздохнул и рассказал обо всем.       Новости были одна другой беспокойней и если то, что отец все же мечется между двумя версиями, уже не удивило, решение Коробейникова задержать Ермолая на неопределенный срок, расстроило, как удивил и скоропалительный отъезд полицмейстера в Петербург, то, что Милц оставил напоследок, ошеломило настолько, что она не сразу осознала, что это правда. - Я не сказал об этом Якову Платоновичу, он…и без того обеспокоен, я просто напросто побоялся, я сказал бы сам, но не уверен, что он еще не спит. В таких состояниях никогда не знаешь…но…он должен об этом знать и еще кое-что, что, видимо, не стоит скрывать от вас. Неподалеку от того места, где был обнаружен труп, сегодня нашли брегет Штольмана и что-то еще, я не знаю, какие выводы из всего этого сделает полиция, я полагаю, это совпадение, но…думаю, вам нужно об этом знать.       Милц оказался прав, и когда она все же отделалась от заботы доктора и долетела до спальни, Яков уже давно спал. Он не проснулся даже тогда, когда Милц с Пахомом Игнатьевичем вынесли комод и внесли узкую, найденную за сенями, койку, когда вошла Серафима и увела ее ужинать. Эта странная девушка долго стояла за спиной и только, когда Анна уже собиралась обернуться, чувствуя взгляд, легко коснулась плеча: - Я рада, что все так обернулось…а он совсем не изменился…только худой, но это, видимо, следствие болезни… Это заявление поразило, тысяча вопросов завертелась на языке, но Серафима добавила тихо и серьезно: - Я расскажу вам все, я видела его всего один раз, но это…долгий разговор, вам нужно быть сильной сейчас, пойдемте, там ужин стынет…пусть он поспит, это недолго…ужин.       Она позволила увести себя, но разговоры за столом не запомнила, впрочем, как и еду, хорошо она помнила другое – как вернулась сюда, долго сидела, вглядываясь в бледное, беспокойное лицо и очнулась, услышав сказанное явно во сне, а не в бреду – неясно, но разборчиво: - Анна…это важно…- он о чем-то снова беспокоился, не зная, какие еще горькие новости ждут его завтра. Жалость снова больно уколола, заставив сердце дрогнуть и она, легко коснувшись губами сомкнутых век, шепнула тихо, чтобы не разбудить: - Спи…я здесь…все остальное не важно…все подождет… Беспокойное выражение ушло, он слабо улыбнулся и ответил вслух там, в своем успокаивающемся, несущем покой, сне: - Да…это главное…все подождет…       Извне снова долетели обрывки тихого разговора, и Анна прислушалась, стараясь уловить смысл слов. - И вы с тех пор ни разу не были в Петербурге…я могу вас понять, но…- Штольман говорил вполголоса, но эти его слова Анна услышала ясно. Повисла пауза и Серафима ответила странным, глуховатым тоном: - Нет, вам не понять и…я рада, что это так. Оставим…Анна, она не выживет без вас…если бы я тогда поспешила… - Не надо снова об этом, бессмысленно жалеть о том, что уже случилось…надо жить настоящим и вы… - Вы правы, не надо, Яков Платонович, давайте лучше о вас и Анне. Доктор мне рассказал одну весьма занимательную историю, но, вы же знаете его, он такой серьезный, что…я о той истории, с оборотнем – это звучало уже совсем иначе, очень легко, Анна поразилась с какой легкостью Серафима сменила тему и мгновенно пожалела ее, зная, что ничего у нее не выйдет. - И вы не собираетесь возвращаться в мир?- Штольман нисколько не изменил себе – он пропустил мимо ушей ее легкое и вернулся к теме, как делал всегда. Послышался звон посуды, и Серафима ответила уже громче, явно, волнуясь: - Послушайте, Яков Платонович, я не монашка, если вы так подумали. Конец девятнадцатого века на дворе и монастырь, это просто убежище. Я не желаю видеть своего отца и, вы знаете, почему, неужели вы подумали, что я настолько жестокосердна, что не подала весточки своей матери?! Она все знала и я…даже была на панихиде, но…я ничего больше не хочу. Я довольна тем, что имею! - Я вовсе не имел в виду…- послышался уже растерянный тон, и Анна улыбнулась – нашелся-таки человек, довольно быстро поставивший на место самого « господина – все знаю лучше всех». Эта мысль отогнала все иное, она осторожно поднялась и, натягивая утреннее платьице Серафимы, заботливо оставленном на сундуке, поспешила всунуть босые ноги в чуть великоватые, мягкие домашние туфли. - Оставьте, Яков Платонович, давайте пить чай и все же, что же там с оборотнем, неужели настойка на мухоморах способна так повлиять на психику?       Этот разговор занимал все больше, был любопытен, и настолько все это не походило на то, что она видела и слышала за последние, горькие дни, что Анна, уже не сомневаясь и радуясь сама не зная, чему, без опаски шагнула вдоль огромной, как стена, печки. Картина, открывшаяся взору, поражала воображение – Серафима, в не лишенном элегантности сером платье, сидела к ней спиной, а Штольман деловито, хотя и не энергично, помешивал сахар в симпатичной, беленькой чашке. На нем уже не было этой жуткой, длинной, серой сорочки – вместо нее была белая, хоть и старомодная, но явно, чистая и, когда он поднял взгляд на ее шаги, Анна ахнула, не заметив расстояния, пролетела эти несколько шагов и, совершенно забыв о присутствии Серафимы, осторожно коснулась ладонями, гладко выбритых, впалых щек. Штольман поймал ее руки, быстро коснулся их губами и поднял взгляд: - Горазды вы почивать…барышня… ***       Он никак не мог отвести взгляд от этих огромных, синих, горящих восхищением, глаз и все, что беспокоило еще минуту назад, отступило настолько далеко, что уже казалось нереальным. Реальной была она, эта девушка с дрожащими пальчиками, восхищенным взглядом и свежим личиком, на котором мягко светился, сонный еще, румянец. Послышалось шуршание юбок и тихий, мягкий голос произнес где-то позади: - Доброе утро, Анна…чаю?       Серафима уже подхватилась, шагнув к печке и что-то там передвигая на ней, делать этого, после всего, что он услышал только что, при ней, было нельзя, но удержаться он не смог. Он не мог вскочить из-за стола тотчас и сделать то, что, как ни странно, вышло вчера, но смог быстро потянуть ее к себе и шепнуть, касаясь губами маленького, теплого уха: - Утро доброе… Ухо под губами вспыхнуло, и он едва не засмеялся вслух, отпустив тонкие пальцы – Анна отшатнулась, румянец обратился алым, и она отступила, проговорив слегка растерянно: - Доброе утро…Серафима…- она все же взяла себя в руки, бросив на него изумленный взгляд и, обернувшись уже к Серафиме, договорила чуть увереннее: - Я должна просить прощения…вчера я была не в себе и вела себя странно, я хотела поблагодарить… - Да бог с вами, Анна, о чем вы говорите. Хотя, доложу я вам, испугали вы нас изрядно, вы – оба. Мы, признаться, подумали, было, о плохом – Серафима поставила на стол дымящиеся чашки и договорила, улыбнувшись: - Вы сами представьте…подъезжаем, дом темный, тишина, пес скулит, в доме мрак беспросветный, даже Пахом Игнатьич, похоже, испугался… - К слову…я вчера не мог понять, Пахом Игнатьич, это…что за явление, откуда он взялся? Что за человек?        Эти вопросы вертелись на языке с того самого момента, когда он, выбравшись в кухню, застал там совершенно незнакомую даму,но тогда ему было не до расспросов. Дама оказалась странной – она, без тени смущения, моментально объяснила ему, где найти то, зачем он вышел, дождалась его возвращения и, когда он попросил о горячей воде, тут же указала, где видела то, что он ищет. Она тактично удалилась вглубь этого странного дома, пока он пытался хоть как-то привести себя в порядок и, вернувшись, не позволила убрать за собой: - Да вы сидите, на вас лица нет, нельзя же так, с места в карьер…я вам вещи принесла – она положила на стол стопку чистого белья, быстро и ловко убрала все со стола и снова ушла куда-то, вернувшись через время, смахнула в мусорное ведро тряпки, сполоснула руки и, поставив перед ним тарелку с чем-то прозрачным и горячим, сказала тоном, удивительно напомнившим Милца: - Это ваш завтрак. Это бульон, очень полезная вещь, а иное вам пока не стоит, вы сколько дней не ели, уважаемый?       На этот вопрос он ответить не смог – он плохо помнил первые дни, проведенные в доме Ермолая, и совершенно не помнил последние, вплоть до вчерашнего вечера. Все это он попытался объяснить, вышло не слишком внятно из-за чувства голода, пришедшего вместе с ароматом бульона, и она больше не стала задавать вопросов, бросив короткое: - Ешьте, ешьте, ваше высокоблагородие.       Было в этой женщине что-то странное и когда она, без слов, забрала у него из рук пустую тарелку и налила ее снова до краев, добавив нечто уже длинее: – Вам надо набраться сил, вчера я…впечатлилась, это было нечто, пика для угля, оружие не для слабаков – он понял, что это - эта дама тщательно скрывала нечто трагическое за иронией. А потом она сняла платок и все ироничное на этом закончилось. Когда он услышал имя, то не мог поверить. Она грустно кивнула головой и отвела взгляд: - Да, Яков Платонович…и вы даже принимали участие в поисках, я знаю, но позже вы занялись более важным делом и это, возможно и спасло меня. Он попытался сказать что-то, но слова все не находились и Серафима остановила его попытки мягким, успокаивающим жестом: - Я все знала, Яков Платонович…и о вашей роли в деле покушения на императора и прочее…странно, что наши с вами пути так необъяснимо пересеклись…тогда и теперь, но я должна повиниться в том…чего вы знать не можете…       С этого момента разговор пошел в совсем другом направлении и временами, Яков ощущал, как по спине пробегал холодок. Он был рад тому, что Анна не слышала всего, иначе она не сияла бы сейчас так, словно получила необыкновенно волшебный подарок.       Все эти мысли были не менее странными, чем женщина, оказавшаяся здесь, и он очнулся от размышлений, только услышав обращенное к себе: - Вы бы пошли, отдохнули, Яков Платонович, доктор мне голову снимет, если узнает, что вы здесь с нами, полдня прохлаждались. - Не снимет, он знает, что…из себя представляет этот пациент, но я думаю, вы правы…Яков, ты…вы спите совсем – Анна как-то странно близко произнесла все эти слова и он открыл глаза. Неловко не стало, стало просто не по себе, он тряхнул головой, отгоняя ненужную сонливость и в ответ на это невинное движение, боль, дремавшая где-то до этого момента, подступила так остро, что челюсть свело, и зубы невольно скрипнули. Это вышло неосознанно и над ухом тотчас же послышалось родное и испуганное: - Серафима права, пойдем…- Анна теребила за ворот сорочки, уговаривая его, как ребенка и это непонятное ощущение заставило взять себя в руки и принять помощь. Ладонь легла на тонкое плечико, и он не смог не улыбнуться, услышав: - Придется потерпеть, доктор, он…обеспокоен, как бы не вернулась лихорадка, но уверен, что вместе с морфином это принимать нельзя, поэтому… - Поэтому придется потерпеть, я понял, я не ребенок – он не успел договорить. Они уже добрались до спальни и Анна, чуть запыхавшись, стараясь выровнять сбитое дыхание, пролепетала ему в лицо, помогая опуститься: - Ооо, это я уже однажды слышала…       Это ее, совершенно безобидное, сказанное просто так, легко и обыденно, неожиданно вызвало нечто странное – он не смог ее отпустить. Боль ушла моментально, словно ее и не было, ладонь скользнула с хрупкого плеча на шелковый затылок, тонкие руки, не успев отпустить, взлетели за спину, и она ответила, нежно и горячо одновременно.       Это не было похоже на трепетную нежность, это было очень похоже на то, тогда, в ту безумную ночь, когда он, наконец, отпустил себя и позволил себе все – все, чего хотел, опасался, давил в себе и безумно хотел снова. Сейчас ему хотелось раствориться в этом – волнующем, страстном и нежном, как тогда и все мысли ушли, оставив только это – нежные губы, скользящие по спине руки и дрожь хрупкого тела. В голове звенело и плыло, где-то далеко разум предпринимал робкие попытки остановить это, но эти слабые, далекие аргументы ушли, едва появившись – здесь, в этом оторванном от мира, одиноком доме, они были в безопасности. Он это чувствовал, как понял и иное – что бы там ни было впереди, они остались живы, и они были сейчас здесь, рядом, одни друг у друга. ***       Мир вокруг словно перестал существовать – исчезли серые бревенчатые стены, убогая комнатушка, мысли о том, что этот человек сейчас слаб и нуждается в отдыхе – все исчезло и растворилось. Этот поцелуй, совсем не нежный, был очень похож на тот, другой, но в нем не было отчаянья, которое чувствовалось тогда и эта последняя, здравая мысль, отпустила рассудок окончательно. Горячие губы отпустили, скользнули ниже, и она откинула голову, позволяя им большее. Сердце толкнулось навстречу прикосновению, дыхание перехватило, внезапный колокольный звон ударил в затуманенном сознании болью и с губ неосознанно сорвался вздох.       Боль ушла мгновенно, словно этот одиночный звук был неким странным сигналом, сигналом о том, что все что случилось, это последнее плохое, что может произойти. Анна поняла это мгновенно, так, словно это было сказано словами, она напряженно вслушивалась, стараясь уловить главное, но голос, любимый до боли, внезапно оборвал все – ощущение, понимание и осознание. - Что такое…вам нехорошо? Аня…что… - этот шепот обратился в нечто громкое в мгновение ока, и она открыла глаза. Взгляд потемневших зеленых глаз был обеспокоенным настолько, что ей показалось, что Яков заглянул в душу.       Она еще пыталась понять, что еще хотела сказать вселенная, но связь прервалась. Осталось лишь четкое ощущение недосказанности. Тонкое, нервное лицо напротив было бледным и Анна постаралась собраться, вглядываясь в его глаза. На щеке его алела царапина, которой она не заметила прежде и Анна осторожно коснулась ее кончиками пальцев: - И зачем же было так…ты порезался…можно было и позже… Штольман перехватил ее запястье, но не прижал пальцы к губам, его ладонь нервно сжалась и он снова тем же тоном, требовательно переспросил: - В чем дело? Я…еще ночью понял, что что-то не так. Что-то не так? Нам нужно поговорить…обо всем…       Он был так трогателен в этом своем беспокойстве, осторожности и заботе, что взгляд невольно затуманился, и его лицо потеряло четкие очертания. Сейчас было совсем не время позволять себе слабость, она сглотнула комок в горле и ответила твердо, насколько вышло: - Это допрос…господин следователь? Меня вчера доктор полвечера пытал, теперь вы взялись…все хорошо со мной…а вот вы меня удивили, впрочем, как всегда…- к концу своего длинного монолога она уже смогла слегка улыбнуться и поняла, что ее слова возымели действие – железная хватка разжалась, пальцам стало не больно, а уютно и выражение бледного лица чуть расслабилось. Штольман упрямо повел головой, но уже иным, более спокойным тоном, возразил: - Шутить изволите…а может не стоит теперь…       Он не договорил, снова странно напряженным взглядом не давая отвести глаза, и она поняла, что он прав. Прав, как всегда – время недомолвок и утаиваний прошло. Оно закончилось там, в ночном гостиничном номере и все, что произошло позже, было во благо – эта боль и отчаянье были нужны для того, чтобы понять и ценить то, что было сейчас. ***       В странно больном взгляде напротив что-то изменилось. Анна не отвела взгляд, но он стал иным – из него ушла, так испугавшая его, боль и пришло что-то другое, очень знакомое, то, от чего он в свое время бежал, как от чумы, а теперь был счастлив увидеть снова – любовь. Любовь и восхищение. Она всегда восхищалась им – это было очень заметно в начале всей этой истории и всегда грело душу – даже тогда, когда он злился, негодовал и не желал понимать очевидного. Она менялась, эта девочка, такая смешная и наивная поначалу и он менялся вместе с ней и менялся к лучшему. Неизменным оставалось одно – это вечное, немое восхищение. дарящее крылья и любовь тоже была вечной. Все эти мысли, неожиданно высокие, пролетели в одно мгновение, но за это мгновение Анна все же отвела взгляд. Она, не отнимая руки, просто спросила: - Сядем?- и тут же взглянула снова, уже совсем другим, обеспокоенным взглядом – Нам нужно поговорить, да, но…       Она явно хотела снова высказаться о том, что ему следует отдохнуть, что все, что случилось только что, не слишком правильно, но не могла подобрать слов, и единственно верным было просто помочь. Яков прислушался к себе и, к удивлению своему, не почувствовав и намека на болевые ощущения, постарался улыбнуться как можно легче: - Не надо со мной, как с ребенком…- он тут же осекся, вспомнив о том, что случилось всего десять минут назад, но слова уже слетели – личико Анны залилось нежным румянцем, убрав бледность, и она осторожно высвободила свои пальчики из его ладони, глядя куда-то мимо. Вот ведь незадача – пролетела слегка растерянная мысль и он, наконец, сообразил, как выйти из этой странной ситуации. ***       С чего она смутилась, Анна не поняла сама, но тело словно действовало само по себе – пальцы осторожно высвободились из теплой ладони и слова как-то не находились. Взгляд растерянно скользнул по комнате, она попыталась собраться с мыслями, понять, с чего вдруг подступило это ненужное смущение, но не успела – послышался легкий вздох, разум моментально отозвался беспокойством и, обернувшись, она поразилась – Штольман осторожно, закусив губу, уже укладывался в постель. Она смотрела на него и внезапно поняла, что произошло.       Все это, с самого начала, было странным. Странным и незнакомым. То, что случилось тогда, между ними, в гостиничном номере было не в счет – это было тем, чего они оба хотели тогда так, как ничего в этой жизни, но тогда утро не пришло. Та ночь началась и закончилась этой яркой, похожей на радугу, вспышкой страсти, любви и нежности, но то, что происходило сейчас, было иным. Все было непривычным, новым и странным. Странно домашний Штольман в сорочке с расстегнутым воротом и закатанными рукавами, это его не похожее ни на что « доброе утро», сам завтрак, разговоры за столом и даже свежевыбритая кожа с царапиной не щеке. И то, как он меня целовал – эта, последняя мысль, разлилась внутри чем-то теплым и светлым и, как ни странно, погасила беспокойство. Теперь, когда стало понятна причина, стало ясно, как со всем этим справится – нужно привыкнуть, привыкнуть и узнать получше – подумала она уже гораздо легче и, как в ответ на это, услышала тихое и осторожное: - Ты…так и будешь там стоять? ***       О чем Анна думала все эти минуты, он знать не мог, но сейчас выражение ее лица изменилось и то, что мысли к ней приходят все более светлые, он понял – эта девушка не умела скрывать свои чувства, она всегда была искренней. Он не понял этого сразу, тогда, в самом начале их истории, но понял позже, а когда понял это, осознал и другое – что уже испытывал к ней нечто, не имеющего тогда названия. Он уже шел по этому пути, не осознавая этого сам, но когда смог четко осознать и назвать это словом, все уже было сложно, запутанно и опасно.       Сейчас все было иначе – каким-то непостижимым образом им обоим удалось выбраться из всего, что случилось – живыми, не без потерь. но живыми и уже за это следовало быть благодарными судьбе, провидению или тому, что помогло им не потерять друг друга уже здесь.       Анна не хотела об этом говорить, теперь он понял это отчетливо. Доктор подробно рассказал ему обо всем, что происходило с того момента, как Анна вошла к нему в смотровую в тот морозный вечер. Сейчас он вспомнил об этом, о словах, сказанных Милцем, когда тот поначалу не поверил и Анна, следуя движению души и руководствуясь чем-то, не имеющим объяснений, была полна решимости отправиться сюда сама. Что могло бы случиться, если бы доктор не поехал, думать не хотелось. По спине пробежал холодок, взгляд приобрел ясность, и затуманившийся было силуэт у окна, обозначился четче. Анна так и стояла, погрузившись в свои размышления и, казалось, совершенно забыла о его существовании.       Он не видел ее лица – видел только маленькое, изящное ухо, открытую шею и четко обозначившуюся на осунувшемся лице, острую скулу. Что-то напряженное было в этой тонкой фигурке и это напряжение возникло только что – она не знает, что и как сказать – каким-то непостижимым образом, понял Яков. Что-то дрогнуло в душе чем-то далеким, забытым и с губ слетело нечто тихое и незнакомое: - Ты…так и будешь там стоять?       На этот раз он постарался контролировать себя – еще там, в кухне, он понял, что ей не нравится и пугает его постоянно и неосознанно вылетающее « вы». Это было написано на ее лице – в эти моменты брови хмурились и в глазах появлялось неосознанно испуганное выражение. Пугать ее было нельзя, но поговорить о том, что ее, явно, мучило, было необходимо. С этой, завершившей весь круговорот прежних, мыслью, Яков попытался дотянуться до безвольно опущенной кисти и неожиданно, боль вернулась снова – он не услышал собственного вздоха, но, видимо, он был – Анна мгновенно развернулась, в ладонь моментально вернулись тонкие, нервные пальцы и огромные синие глаза оказались очень близко. ***       Нужно рассказать обо всем – это решение далось непросто, но она не знала, сколько времени им было отпущено судьбой на этот раз. Доктор был прав – открывшиеся обстоятельства могли изменить ход событий до неузнаваемости и чем все это обернется в итоге, знать не мог никто. Она не знала, о чем рассказал Штольману Милц, но знала о том, чего он рассказать не успел.       Позади послышался знакомый до боли звук, сердце стукнуло испуганно и больно, и ход мыслей прервался. Этот тихий, задушенный зубовным скрипом, стон, она уже выучила наизусть. Анна обернулась и от осознания вины, защипало глаза – Яков попытался отвлечь ее, потянувшись, и это вызвало то, что испугало. Его глаза не умели лгать, и когда он опустил взгляд и длинные ресницы сомкнулись, с губ слетело растерянно и глухо: - Прости…я… Яков повел головой, с бледного лица сошла гримаса боли, сменившись знакомым, досадливым выражением и он тихо, не открывая глаз, отчетливо произнес: - Расскажи мне все, я так понимаю…тебе есть что рассказать. Не надо…мы все решим, вместе. Чего именно не надо, Яков не сказал, но она поняла и без слов – он думал о том же, о чем и она – времена недомолвок прошли. Взгляд снова вернулся к его лицу и она вздрогнула – Штольман смотрел прямо в глаза, так, как это делал всегда, когда хотел что-то знать – упрямо и требовательно: - Я слушаю…ничего не бойся – он все же отвел взгляд, не выпуская ее руки, и теплые губы коснулись пальцев. *** - Хорошо, я…я все расскажу…сейчас…- Анна все же терялась, голосок звучал неуверенно, это уже начинало пугать и он снова решил помочь – закрыл глаза и не выпустил из ладони чуть дрожащие пальцы. Ладошка от осторожных, ласковых прикосновений стала теплее, пальчики перестали дрожать и Яков замер, понимая, что сейчас услышит все. *** - Я…- тон был неузнаваемым – тихим и глухим, и Анна не смогла заставить себя посмотреть в его лицо. Яков так сжал ее пальцы, когда она все же смогла произнести страшное, что ей показалось – они хрустнули. Она не глядя потянулась, осторожно положила на эти неосознанно сжатые пальцы свою ладонь и Яков вздрогнул всем телом. От этой его неосознанной реакции, такой неожиданной, но такой явной, мгновенно стало больно душе. Она высвободила пальцы из обмякшей ладони, поднялась и, не оглядываясь, вышла из комнаты. То, что он так болезненно воспринял известие о смерти Нины, отчего-то очень больно ударило – настолько, что слезы брызнули из глаз. Анна зажала рот ладошкой и выскочила в кухню.       Серафимы не было, в доме было абсолютно тихо и внезапно ей показалось, что она вернулась в прошлое, на три дня назад. Перед ней не было распахнутого в неизвестность окна, из которого мороз летел в лицо, не было странного звука метронома в душе, отсчитывающего время и заставляющего спешить, но было иное – ощущение одиночества. Слезы текли, не переставая, она прижалась спиной к теплому боку печки, закрыв ладонями лицо и беззвучно, подавляя так и рвущиеся наружу всхлипы, дала волю слезам. - Тихо, тихо, это…все это пройдет, Анна…я все понимаю, это просто нервы, пойдемте со мной, милая, ну, ну, не надо так, тихо, тихо - Серафима ласково уговаривала ее, прижимая к себе и осторожно увлекая за собой. Теплые руки крепко держали за плечи и Анна подчинилась, уже не думая ни о чем. - Вот так…посидите здесь, я мигом вернусь – послышался над ухом мягкий, ласковый голос и Анна опустилась туда, куда легко подтолкнули руки. Тепло с плеч исчезло, послышались быстрые, четкие шаги и Анна смахнула ладошкой слезы. Серафима усадила ее в кресло у самого камина – он был протоплен, и теперь стало понятно, чем занималась Серафима все время, пока она с огромным трудом выговаривала то, что, казалось, сказать невозможно.       Анна всхлипнула, вытерла слезы и огляделась. Эта комната изменилась со вчерашнего вечера – здесь словно стало светлее. Кто-то поменял занавески с темных на кремовые в мелкий цветочек – выглядели они не менее дешево. но создавали ощущение чего-то теплого и домашнего.       Все было чисто убрано, вытерто и натерто – даже причудливые коряги на полках блестели лаковыми изгибами, и все это было отлично освещено – не чадящими керосиновыми лампами, а изящными, стоящими там и тут подсвечниками по пяти свечей. С улицы в дом заливалось неясное закатное солнце и все это вместе создавало ощущение чего-то светлого, теплого и спокойного. Это было странно, удивительно, но именно это слово – покой – пришло на ум первым. - Ну, вот как хорошо, я права…нервы, выпейте чаю, милая…- Серафима возникла беззвучно, оборвав первые, ясные мысли и через мгновение в пальцы уже вложили подстаканник. - Я сахар размешала на свой вкус…вы простите меня, я…слышала часть разговора. Нина…я видела ее вчера и не думаю, что эта женщина так важна для Якова Платоновича…это прошлое и это больно, но, поверьте, Анна, думает он только о вас… Эта женщина была права и сейчас Анна никак не могла понять, что это было, там, в маленькой, темной спальне.       Весь этот рассказ дался тяжело и Яков снова удивил, не проронив за все это время ни звука. Возможно, ей было бы легче, если бы он переспрашивал или перебивал, уточняя то и это, но он молчал, и это сыграло роль. Это тоже было новым и непривычным и позволило углубиться в свой рассказ настолько, что временами ей казалось, что она вернулась в прошлое – настолько все ярко возникало перед глазами. Страшная, странная ночь, непонимание родных, видения, видения, видения… Видимо, я была несколько косноязычна, и Яков просто боялся перебить – эта мысль тоже была странной, новой, но она была правильной. Она была непривычной, но правильной, он уже был таким однажды – тем утром, в участке. Тогда она тоже ощущала себя странно – все видела и помнила, но вечно звучащий, далекий зов мешал ясно мыслить. Тогда Штольман перестал задавать вопросы, держа ее руку в своей ладони ровно также, как десять минут назад и весь путь до кладбища молчал. Все это пролетело за мгновение и перед глазами возникло бледное, беспокойное лицо, неопределимое выражение глаз и темный зов, уже с трудом перебиваемый переливчатым звуком свистульки, зазвучал словно здесь, сейчас. Что-то прошуршало совсем рядом, и Анна вздрогнула, оглянувшись. ***       Анна ушла и боль вернулась. Она вернулась, как только мысли заметались в шоке от услышанных слов. Она рассказала обо всем с самого начала – того момента, как услышала свое имя и смогла вдохнуть там, в сумеречной, наполненной угаром, спальне. ее тихий, задумчивый тон сменился иным – нервным и сумбурным, и все, что случилось за последние двое суток, Яков увидел своими глазами. Пальцы в его ладони подрагивали, длинные, опущенные ресницы подрагивали тоже, и за все это время она подняла взгляд всего один раз, когда говорила о Ермолае. Он не перебивал – он видел, как непросто ей давался рассказ и понял, как непросто было все с того дня, как он шагнул за дверь гостиничного номера. Об этом Анна не сказала ни слова, словно эти дни выпали из жизни и эта жизнь началась снова два дня назад – с того момента, как она осознала, что он жив.       Ощущений своих он понять не мог – сейчас времени на то, чтобы попытаться осмыслить все, просто не было и он напряженно вслушивался в любимый голос, оставив свои неясные попытки оценить все тотчас. - Я не знаю, что это было…мне…я не смогла бы жить без тебя…и меня услышали…- после этих слов ему очень хотелось потянуть ее к себе и он даже попытался, но Анна неожиданно вскинула взгляд и он оторопел – в этом взгляде, в котором только что светилась любовь и свет, отразилась боль. Ее пальцы внезапно похолодели, и он не успел ни успокоить, ни спросить – Анна заговорила сама, очень тихо, странным, бесцветным тоном: - Там…на тракте…вчера нашли твои вещи…часы, платок…неподалеку от того места, где…нашли тело Нины…она, ее нет, я не видела ее, но…вероятно, это случилось давно…в тот день…когда я потеряла тебя…       Эти слова, сказанные словно через силу, ошеломили, он очнулся, лишь ощутив осторожное прикосновение и вздрогнул, осознав все. Эта собственная неосознанная реакция вызвала непонятное – Анна смотрела мимо, выражение бледного личика казалось больным и он хотел было попытаться что-то сказать, но не успел – Анна поднялась и, не оборачиваясь, вышла настолько стремительно, что он не успел ее остановить…а потом вернулась боль. Она словно дремала, притаившись, позволив им то, что они себе позволили и, дав время на то, чтобы выслушать, но теперь мгновенно вылетела из засады и ударила так, что потемнело в глазах. Он сцепил зубы, стараясь дышать короче и легче, боль понемногу начала отступать, превратившись в тупую и тянущую, стала понемногу отпускать, давая временную передышку и позволив мыслить. ***       Серафима перелистывала книгу, сидя в кресле рядом и уже оставив пустой стакан на столике. Моментально стало неловко – и за себя там, с Яковом и за себя здесь – в размышлениях забывшую о приличиях и с губ слетело слегка хриплое: - Простите меня…обычно я не бываю настолько… - Да полно вам – улыбнулась Серафима – Я понимаю, вам нужно было подумать. Вы…просто переволновались и это не удивительно…при данных обстоятельствах, но…нужно признать – все закончилось и закончилось хорошо. - Вы думаете, закончилось? – этот вопрос вылетел неосознанно, и сказано это было с такой надеждой, что Анна услышала это сама, но чувство неловкости за это странное откровение не пришло – Серафима быстро, не дав ей продолжить, ответила: - Конечно. Вы живы, оба, это много…и это главное. Все остальное…я знаю обо всем и думаю, нет, я уверена, все разрешится, так, как должно быть – хорошо. Возразить было трудно, ей самой так хотелось, чтобы слова Серафимы сбылись, да и говорила она настолько уверенно, словно знала что-то особенное, что-то, чего не знают другие. « Мы с вами похожи…» - это вспомнилось моментально и Анна, сама не понимая, почему, задала вопрос о том, что удивило тогда больше всего остального: - Почему тогда вы сказали, что мы похожи? - Правду о вас говорят, вы необыкновенный человек, Анна, вы…умеете видеть главное. Да, я помню, я обещала…       За эти пару минут Серафима изменилась настолько, что подступил страх. Страх и растерянность. Анна уже не была уверена в том, что поступила правильно, задав вопрос, но остановить, не успела – тонкий профиль, словно заострился, и Серафима заговорила – сухо и отрывисто, но за этой сухостью Анна с первых мгновений почувствовала некую запредельную, нечеловеческую, боль. Она придвинулась ближе, взяла в свою ладонь тонкую, хрупкую руку, но Серафима не заметила – она словно окунулась в свое больное, изуродованное прошлое, не замечая ничего вокруг. - Это случилось несколько лет назад…осенью…знаете, как бывает – встречаешь человека изредка, знаешь его, но однажды он раскрывается с совершенно неожиданной стороны и…это решает все. Он был необычным человеком – благородным, умным, ироничным, мы понимали друг друга с полуслова и со временем даже мои родители смирились с моим выбором. Шло время, впрочем…это не важно. Но…все дело оказалось в случае…Константин, он…у него была страсть – он играл, и ему почти всегда сказочно везло, это было легко для него – покер…с таким складом ума…легко. Я поставила ему условие, что он прекратит…что-то пугало меня, да и отец мой всегда был против и по этому поводу тоже…и он обещал. Я не знаю, что случилось тогда, зачем он согласился играть в ту злополучную ночь и почему нарушил обещание, он так и не назвал причину, но…он проиграл все. Все. Он пришел ко мне и признался. Уже было назначено венчание и я…простила его и убедила сохранить все в тайне…какие-то три дня…признаться, уговорила я его с трудом…       Серафима на мгновение прервала свой, исполненный болью монолог и Анна ощутила, как холодеют руки – она уже знала, что скажет Серафима сейчас, поняла это не рассудком, а душой, сердце сжалось от жалости, но она смогла выговорить это короткое, страшное слово, помогая Серафиме справиться: - Дуэль? Лицо Серафимы дрогнуло, но она не взглянула в глаза, только тонкие, длинные пальцы легли поверх держащей руку, ладони: - Спасибо…да…Мой отец убил его…вызвал и убил, после выстрела в воздух. Есть ли смысл объяснять…почему… - Нет, нет, не надо, мне…очень жаль – слова были жалкими, у нее просто не хватало слов и эмоций, чтобы выразить все, что она почувствовала. Теперь Анна поняла, что имела в виду эта странная девушка, когда говорила о том, что они похожи – эта дуэль, это непонимание родных людей – все это было похоже, только финал всего для Серафимы оказался страшнее.       С каждой минутой, осмысливая то, что произошло с Серафимой, Анне становилось все жутче – сейчас, перед ней, странной, бесплотной тенью сидела женщина, какой могла бы стать она сама. « Это не жизнь, но…» - вспомнила она горькое и отрешенное и попыталась найти слова утешения, но слова не находились, они словно исчезли все до единого. Она внезапно поставила себя на место Серафимы, представив то серое, осеннее утро иначе – Гребнев не явился, она ни о чем не узнала и тогда последним, что она бы слышала от Штольмана, было – « А это, как Бог даст…» Тогда он не сказал ей ни о чем, а она, решив, что он просто устал от всей этой драмы, обрадовала его, заявив о том, что отказала князю. Он был тогда так трогателен в своей искренней радости, что она не заметила ничего. - Ничего… – Анна сказала это вслух, задумавшись о своем, и тут же спохватилась, смутившись – Простите…я… - Нет, нет,…я понимаю…доктор, да и люди…я знаю и могу себе представить, но, мы с вами похожи больше…кроме всего этого. Я виновата перед вами, Анна… Последние слова Серафима произнесла совсем тихо, и Анна неосознанно ответила, вглядываясь в правый, чистый, нежный профиль: - Я не понимаю…вы здесь совершенно ни при чем… - Нет,…я должна была приехать сюда, когда прочла о предложении вам князя Разумовского…предостеречь, но я не могла…дети, приютские дети, я была очень занята…инфлюэнца, я не могла оставить их, захворала сама, а позже…было уже поздно. Приехав в Затонск, я узнала о смерти князя и о вашей истории…о конце истории. Вы не понимаете,…я объяснюсь,…Кирилл Владимирович, он посватался ко мне, через две недели после похорон Кости…мой отец, он…дал согласие, и тогда я сделала…это. Пока я была на грани жизни и смерти, Разумовский исчез, уехал в Европу,…я не могла ждать и бояться и…ушла. Забрала то, что принадлежало мне, и ушла. Теперь я живу при монастыре…лечу приютских детей…людей…и мне этого достаточно.       Анна смотрела на Серафиму и не могла поверить слуху – мысли перепутались, все смешалось в странный, пугающий клубок и из всего этого колючего и темного, она выхватила единственное, что могло что-то объяснить: - Разумовский, вы…знали что-то о нем…что-то дурное? - Я знала больше, чем хотел знать мой отец…для него всегда важнее было иное – деньги, титул, связи…но я знала меньше…чем ваш Яков. Я знала многих и Нину Аркадьевну видела несколько раз и о князе…слышала много странного и дурного, но моего отца все это не остановило. - Вы…видели Нину и…Штольмана? Вы говорили, что видели его…- Анна уже не выбирала слова и тональность. Слова вылетали сами по себе, независимо от рассудка и Серафима, наконец, взглянула ей в глаза. Она улыбнулась, эта странная девушка и Анне на мгновение показалось, что в ее взгляде мелькнуло безумие, но через мгновение поняла, что ошиблась, это было иное – больное, безысходное отчаянье. - Нет…он…Мой отец, он очень влиятельный человек, он поднял на ноги всех, до кого дотянулся и господин Штольман едва не вышел на мой след. Меня предупредили…добрые люди и я съехала тогда, но видела все - через пять минут явились двое и…Яков Платонович был очень зол, это было видно. О том, кто это, я узнала позже и поняла, почему он больше не ищет меня, он был очень занят другим, более важным, государственным делом…и преуспел. Анна…все это уже далекое прошлое и его не изменить, но я здесь ради того, чтобы помочь, теперь вы понимаете…простите…мне нужно было приехать раньше. Она замолчала, поднялась и, подступив к окну, раздернула занавески – А ведь сегодня сочельник…       Позволить себе задуматься снова, было нельзя – сейчас нужно было попытаться успокоить эту несчастную, благородную душу и Анна запретила себе думать обо всем этом. Она поднялась, осторожно обняла Серафиму за плечи и произнесла тихо, но твердо: - Вы ни в чем не виноваты, ни в чем. Просто…все сложилось так, как сложилось. Это судьба. За окном все еще было светло, но было понятно, что этот свет ненадолго – солнце ушло и небо медленно, но верно, темнело. Оно было серым, это зимнее, холодное небо и с него летел снег – мягкий, пушистый и осторожный. Он опускался, медленно кружась, и они обе стояли, вглядываясь в эту тихую красоту, каждая думая о своем. ***       Откуда-то издалека доносились приглушенные голоса и Яков, прислушиваясь к себе, попытался оценить все, что услышал. Известие о смерти Нины ошеломило, но не настолько, чтобы вызвать потрясение. Сейчас он понял, что в глубине души уже чувствовал это, знал, что, возможно, это уже случилось. Это могло случиться и раньше, не так давно Нина сама говорила об этом, но тогда он не посчитал такой вариант за истину. « А ты будешь рыдать…» - словно услышал он отчаянный тон и вспомнил весь тот странный разговор. Он был очень похож на тот, что произошел позже, в ту последнюю ночь, разница была лишь в одном – тогда Нина была уже уверена в том, что потеряла его и ее эмоции взяли верх над здравым смыслом, обратившись в гневную истерику. « Яков, стой, куда ты?!» - эти четыре слова были последними из того, что он слышал от нее в этой жизни.       « В тот день…когда я потеряла тебя…» - прозвучал в сознании другой голос, исполненный отчаяньем и болью, перед глазами возникло бледное личико с темными тенями под опущенными ресницами и теперь он понял, что еще было в этих неуверенных, с болью высказанных словах – беспокойство и страх. Анна боялась – боялась того, что может вызвать находка полиции, боялась того, что все это случилось почти в одном и том же месте, и боялась самой его реакции на известие о смерти женщины, которая когда-то много значила в его жизни и которая позже, делала все, чтобы он не чувствовал себя счастливым.       Мысли внезапно потекли до странного медленно, и Яков провел ладонью по лицу, отгоняя некстати подступившую, сонливость. Где-то там, в глубине этого странного дома металась и мучилась душа, самая лучшая и чистая из всех, что он встречал в этой жизни. Анна испугалась и его и себя, и ушла, не обернувшись. Такое было ей несвойственно - это он сам всегда уходил от нее, не оборачиваясь, причины всякий раз были разными, но чаще всего, главной была одна – он боялся вернуться. Анна же оборачивалась всегда – он знал, чувствовал это, но сейчас она изменила себе. Она не хотела видеть мою боль, но…она ошиблась – эта мысль была растерянной и за ней тотчас же прилетела иная – Это нужно исправить. Он тут же вспомнил о ее странном и растерянном – « Ошибки, о чем ты…» - сказанном в ответ на его невнятные, неправильно подобранные слова. О чем она подумала тогда, он знать не мог, но что-то подсказывало, что подумала она о чем-то очень личном, о том, что было между ними той ночью. Он не мог знать, что и как говорили об этом ее родные, но то, что об этом говорили в городе, он знал. Ребушинский в своей газетенке позволил себе достаточно прозрачные намеки, он видел пару свежих номеров еще до болезни и сейчас, уже зная о том, чем еще оказался этот пасквильник, его снова захотелось пристрелить. Анна отпустила этого мерзавца на свободу, у нее слишком добрая душа, и не было выбора - мысли уже не текли медленно и тягуче, они летели, стройно собираясь в клин и логично выстраиваясь одна за другой.       Эти люди откуда-то знали, что папка с бумагами у Анны и явились за ней. Явились сами, без указаний, корысти ради. Это явствовало из того, что слышала Анна, но откуда они могли узнать, он понять не мог, как до конца не мог понять Ребушинского. Этот мерзкий пасквильник был трусом, но Яков никогда не считал его способным на убийство. Впрочем – трусость иногда толкает именно на это – он знал по опыту, что иногда люди, обладающие трусливой натурой, способны на многое, правда с Ребушинским вышло чуть иное – он продумал это убийство, спасая собственную шкуру. И в чем парадокс – нет парадокса, трусость и здесь, все правильно – Яков тряхнул головой, отгоняя мысли о Ребушинском и вернулся к главному – Анна как-то странно объяснила то, что случилось ночью – очень коротко и очень нервно. В этот момент она словно снова застыла, прислушиваясь к себе, ровно также, как за пять минут до этого и сейчас ему стало понятно, почему – она сама не до конца осознала, что произошло. Что бы там она ни говорила, и что бы ни сказал Милц…все это не о том – эти странные, ничего не объясняющие слова пролетели в сознании и понимание, наконец, пришло, оно пришло раньше, это он сейчас осознал ясно, но сказать себе об этом, смог только сейчас. « Анна…она не выживет без вас…» - вспомнились слова женщины, необъяснимым образом связавшей прошлое и настоящее, и он выразил это понимание, вслух – Она…       Он не договорил это, но теперь понял четко – Анна спасла его той ночью. Как, почему, было неважно, но теперь он точно знал – если бы не смогла, ее тоже уже не было бы на этом свете. « Я люблю тебя…я умру без тебя…» - это были не просто слова. Яков сел, потер ладонями лицо и с удивлением осознал, что боль снова ушла. Ладонь осторожно прошлась по туго натянутой марле, и он убедился. « И примите все, что предписано» - вспомнился странно рассеянный тон доктора и сейчас Яков понял, отчего тот был так рассеян – Он знал обо всем, о Нине, о том, что на тракте обнаружили вещи, но сам об этом не сказал. - Ну,…доктор…- это вырвалось вслух, и Яков поразился сам, насколько вышло зло, но унять раздражение было непросто – утаить такое и возложить на Анну этот страшный разговор, со стороны Милца было верхом…- он не смог подобрать слово, пытаясь унять вспыхнувший гневом рассудок и, попытался взять себя в руки. Сейчас нужно было все исправить и объясниться с Анной, не позволив ей сомневаться ни в чем. Это было главным на данный момент времени и Яков, выкинув из головы посторонние мысли, уже не опасаясь, поднялся и заглянул под матрац узенькой, солдатской койки. « Там, я убрала это туда…Серафима привезла вещи и я убрала это, ночью». О каких вещах говорила Анна, было неясно, потом она заговорила совсем о другом, более важном и он не придал этим словам значения. Теперь он понял и это – Анна, сбежав из дома, не взяла с собой ничего, она ушла в том, в чем была и эта мысль отчего-то необъяснимо тепло согрела душу.       Все бумаги были на месте, он взял в руки сложенные листы и из середины выпал иной, белый, сложенный пополам, лист. Он узнал его мгновенно, осторожно отложил на стол, не читая, и бегло просмотрел документы. Все было на месте – вся эта изощренная, жуткая, дикая практическая работа, была изложена здесь сухим, канцелярским языком. Эти два идиота, явившись сюда за баснословными деньгами, были правы – информация, заключенная здесь, стоила целого состояния. И жизней тысяч людей – эти слова, как и тогда, когда он в первый раз прочел это и понял, что держит в руках, пришли снова, и снова ему остро захотелось порвать всю эту чудовищную стратегию убийства в клочья. Руки дрогнули, но он смог сдержаться – сейчас этому было не время. Прежде, чем решиться на такое, нужно было разобраться в том, что делать сейчас и каким образом выбраться из всей этой запутанной истории без потерь.       Анна знала о том, что в этой папке, это он понял мгновенно по побледневшему лицу, взгляду, ушедшему в себя и тону, которым она сказала слово « это» - в нем сквозило отвращение, смешанное с ужасом. Этот факт не вызвал удивления – Анна всегда и все делала так, как считала нужным. Это в свое время и раздражало и восхищало его одновременно, он никогда не встречал в своей жизни девушки, подобной этой. « Я слишком вульгарна?»- мгновенно всплыла в памяти картинка из далекого прошлого, и свой ответ вспомнился тотчас – « Для любой другой девушки, но не для вас». Она тогда просчитала его моментально – она была права, ему не понравился этот вундеркинд, его томный взгляд и вся эта ситуация вызвала нечто темное и едва контролируемое. Однако, взять себя в руки, тогда удалось, не удалось позже, в гостиничном номере Буссе и тогда это едва не стоило ему самой большой потери в жизни.       Лампа легко переместилась на подоконник, туда же он сложил некие пузырьки и, осторожно подняв крышку сундука, Яков облегченно выдохнул – сундук был пуст. Бумаги аккуратно улеглись на дно, закрылись сдернутой со спинки кровати, шалью и все прочее вернулось на место.       Взгляд скользнул по комнатке – между кроватями теперь было довольно узкое пространство. Можно было протянуть руку и коснуться – эта мысль не закончилась, так как он только сейчас понял, как ошибся утром, поднявшись и увидев Анну, свернувшуюся калачиком на этой убогой кровати – накануне этой койки здесь не было. На этом месте стоял комод – он отлично помнил, как сдернул с него старый сюртук, укутывая Анну, и усмешка слетела с губ – Яков усмехнулся над своими нелепыми рассуждениями о том, что она просто замерзла, но теперь было понятно, почему тогда он подумал именно так – так было проще. Теперь нужно было пойти и объяснить все, сказать несказанное и убрать все сомнения. Он шагнул за порог, прислушиваясь к себе и, уловив лишь слабый, неясный дискомфорт на месте, где еще недавно пекло и дергало, шагнул дальше. *** - Давайте нарядим елку…- в тоне не было печали, но в нем так явно сквозило нечто иное – тихая грусть, сожаление, что-то еще, непонятное, но настолько живое, что Анна ответила, не задумываясь: - Давайте. Серафима, но… -Нет – обернулась Серафима, взглянув прямо в глаза – Анна…меня зовут Анна, вот видите, даже это нас…роднит. Нам надо поспешить, елка сама не придет, пойдемте, мы найдем обувь,…топор я видела в сенях…       Она говорила все быстрее, увлекаясь этой идеей и теперь, Анна ясно видела, какой эта девушка может быть, когда не думает о своих печалях – живой, необыкновенно юной, с нежно горящим румянцем на лице и живыми искорками в темных глазах.       Эта перемена обрадовала настолько, что все остальное отодвинулось на время, словно вселенная дала им маленькую, светлую передышку. Эта мысль снова вернула ощущение недосказанности там, рядом с Яковом, но уже не вызвало тревоги. Этот разговор, казалось бы, не связанный с тем, как-то неожиданно расставил все на свои места - они были живы, и это было главным, все остальное могло подождать. - Вы о чем так задумались? Бросьте, пойдемте, а то стемнеет, да если и стемнеет, возьмем фонарь…Штольман ваш спит, наверняка…ему сейчас нужно много спать. Есть, и спать и…не думать о делах. Но это не о нем, верно? – Анна – Серафима мягко и светло улыбалась, выговаривая все это и Анна, к удивлению своему, обнаружила, что за этим легким уже, разговором, они дошли до кухни. - Мы вернемся и отобедаем или отужинаем…здесь время идет совсем иначе, вы заметили? У нас здесь жаркое, картошечка, все, что душе угодно…думаю, поиски деревца много не займут.. ***       Яков слушал все это, сказанное совершенно неузнаваемым тоном и поражался - эта женщина преобразилась снова. Сейчас ее тон и слова скорее походили на речь взволнованной гимназистки. Он отступил на шаг, еще на один и услышал другой голос, от звука которого светло дрогнула душа. - Боже мой, Анна, вы просто чудо, но…нам надо поспешить, доктор обещал быть, да и Яков… - Он спит, я уверена, но…вы сходите, посмотрите, так вам будет покойнее, а я вещи принесу – послышался снова бодрый тон Извицкой и Яков метнулся к постели. Боль снова чудесным образом испарилась, позволив ему все сделать быстро и когда он, стараясь унять колотившееся сердце, услышал звук легких шагов, притвориться не составило труда. - Спишь…ты спи…тебе нужно спать…а я скоро вернусь и…у нас будет Рождество…- Анна говорила где-то совсем близко, настолько, что он ощущал легкое дыхание и когда теплые губы коснулись виска, ему стоило больших усилий не откликнуться. Тонкие пальцы скользнули по лицу, коснулись волос и Анна тихо, едва слышно, произнесла: - Я люблю тебя… Послышался шорох платья, легкие шаги удалились и девушка, ради поисков которой он когда-то перерыл пол-Петербурга, явно улыбаясь, проговорила: - Ну, вот и вы, я не ошиблась? Пойдемте, вот валенки, на выбор, эти, возможно, тоже велики, но увы, иного ничего нет, да и недалеко это…мы скоро вернемся…зверь, гулять!       Собрались они на удивление быстро и через пять минут послышалось, как хлопнула дверь, еще одна, все стихло и Яков усмехнулся – Женщины…за пять минут они управятся…хотелось бы мне на это посмотреть.       Вся эта легкая и забавная ситуация вернула душевное равновесие, отодвинув все беспокойное. Анна не металась по дому, терзаясь и мучаясь. Она нашла хорошего друга и этот друг смог помочь, придумав нечто невероятное – Рождество. Он был уверен, что идея принадлежала Извицкой, и в глубине души был ей за это благодарен – теперь объяснение и все прочее виделось светлее, чем он думал.       Яков открыл глаза и осторожно выбрался из постели, ощущая лишь тупую, ноющую боль. Это открытие удивило, но уже не поражало – он уже начал догадываться, что эти странные перемены каким-то непостижимым образом связаны с тем, насколько далеко или близко от него была Анна. Осмысливать и резюмировать что-то еще и по этому поводу сейчас было бы странно, и он отпустил эти мысли, сосредоточившись на другом. Теперь можно было нормально оглядеться, выяснить, что к чему и если барышни не явятся через полчаса, отправиться на поиски. Эта, последняя мысль, неожиданно позабавила, он улыбнулся, подступив к столу, прочел бумагу, оставленную Милцем, принял все, как было предписано и передернувшись, подумал о том, что неплохо бы заесть чем-то это чудодейственное, но весьма гадкое на вкус, средство доктора Милца.       Он вышел в кухню и выглянул в окно – ни Анны, ни Серафимы, ни пса в окружающем пространстве, не наблюдалось. За окном вечерело – синие тени уже улеглись вдоль леса, забрались во впадины сугробов, создавая впечатление чьих-то огромных, нечетких следов и неясная тревога вползла в душу – не надо бы им было идти в такое время. Он как-то упустил из внимания то, что уже далеко не утро – время в этом доме шло по своим, странным, не похожим на обычные, законам. Яков только сейчас понял, что за все это время ни разу не взглянул на часы, и есть расхотелось, он, уже без воодушевления заглянул под крышку чугунка на печи – в лицо пахнуло ароматом жаркого, и он неосознанно сглотнул – есть все ж таки хотелось зверски.       Взгляд скользнул по кухне и задержался на том, что стояло у двери. Большие, серые валенки, были видимо, настолько большими, что вовсе не подошли, на вешалке, прилепившейся в углу, висело старое пальто, это решило все, и Яков захлопнул крышку. В полной тишине получилось это неожиданно звонко, и когда звон затих, какой-то иной, посторонний звук, заставил обернуться к окну.       Мимо уже пролетело что-то большое и темное, слева снова тупо заныло и Штольман, уже осторожнее, подобрался ближе, выглянул и облегченно выдохнул – на этот раз визитеры каким-то чудом сумели подъехать близко и он узнал высокую фигуру незнакомого Пахома Игнатьича. « Это очень хороший человек, лавочка у него кондитерская, на Конюшенной, недалеко от парка, доктор…я так поняла, он чем-то обязан Милцу…». Вспомнил Яков недавний разговор за столом и то, что сказала Серафима, вспомнилось тоже – « Я знаю, чем, он вылечил его сына, у мальчика, судя по всему, было воспаление, горячка…это я знаю от Пахома». Серафима сказала это совершенно ровным тоном, и Яков помнил удивленное выражение на лице Анны – она, явно, о таких подробностях, не знала.       Сейчас он поймал себя на том, что Серафиму ее настоящим именем, он называть не может – это было странно, но подумать еще и об этом, он не успел – дверь распахнулась и, вошел высокий, чуть выше самого Якова, человек и этот человек с изумлением застыл, глядя прямо в лицо. - Что вы, голубчик, в дверях-то…- послышался недовольный тон Милца и незнакомец, не обращая на доктора ни малейшего внимания, шагнул навстречу, улыбнулся и стащил с руки варежку: - Вот так номер. Доброго вечера вам, ваше высокоблагородие. Яков пожал протянутую ладонь, с удовольствием вглядываясь в лицо напротив. Этот человек смотрел прямо, улыбка его была искренней, и во взгляде сквозило такое детское восхищение, остро напомнившее другой взгляд, что он невольно улыбнулся в ответ: - Мы незнакомы… - Пахом Стрельников, Пахом Игнатьич, а вы однажды заходили к нам…то-есть она Анна Викторовна, пришла попозже, осенью это было, после стрельбы…а где же барышни? мы пирожных прихватили…им должно по душе… Пахом Игнатьевич уже выпустил руку, обернулся к дверям и, шагнул было обратно в сени, но задержался, не услышав ответ. Яков хорошо помнил и кондитерскую и ту встречу с Анной – тогда она спасла его, вылетев навстречу выстрелу. Как и сейчас – эти три слова, пришли последними, вывели из ступора, и он объяснил этим двоим, причину отсутствия дам: - Дамы…решили устроить Рождество и отправились за елкой…пятнадцать минут назад, не больше… - За елкой?! Странно, что мы их не встретили – наконец, подал голос Милц и тоже шагнул навстречу – Вы как себя чувствуете, Яков Платоныч…я смотрю, вам лучше, вы…разительно отличаетесь от того, что я видел вчера…Как же вы их отпустили? Вопрос был задан совершенно отдельно от всего предыдущего и этот досадливый тон вызвал раздражение. - Отпустил?! Здесь лес в пяти шагах и потом…доктор, какого черта вы взвалили на Анну…дурные вести?! Вы сами не могли сказать? Что за…       Все это вылетало из него легко и быстро, но умом он уже понимал, что неправ и, через мгновение осознал, чем вызвана эта вспышка негодования – беспокойством. Он только сейчас осознал, что женщины не могли далеко уйти и то, что визитеры их не встретили, было странно. - Пойду-ка я, гляну, может они дом обошли – тактично кашлянул Пахом Игнатьевич и моментально вышел за дверь. - Я был неправ, признаю свою ошибку…бес попутал…а вот это ни в коем случае! – Милц схватил его за рукав еще не надетого пальто и раздражение вернулось. - Да уж попутал…Забудьте и не стойте столбом, доктор! – Рукав легко выдернулся из ослабевшей хватки и, уже засунув ноги в валенки, Яков поплотнее запахнул чужое, великоватое пальто: – Там же, вроде как, потеплело? Милц мгновение вглядывался в его лицо, пожал плечами, вдернул брови, кинул саквояж к порогу и махнул рукой: - Извольте, Яков Платоныч, но…я ни за что не ручаюсь. *** - А вам и не надо, доктор, под мою ответственность…       Сказано это было сквозь зубы, и Александр Францевич не понял, чем это было вызвано – болью или сдерживаемым раздражением. Он совсем иначе представлял себе этот визит, но ситуация вышла из колеи с первой минуты, как он шагнул за порог. Явление бледного, худого, но чисто выбритого Штольмана, слегка ошарашило, его претензии не удивили, но отсутствие женщин отодвинуло все иное – на лице Штольмана явно проступило беспокойство, он внезапно стал бледнее прежнего и все, что из него вылетело, было результатом раздражения на себя – это доктор понял ясно. Удерживать человека в таком состоянии он не мог, да и вину за собой ощущал. Еще вчера, по пути домой, он понял, что должен был сказать все Штольману сам. Что послужило причиной тому, что он не сказал – изумление ли оттого, что ему поведал Яков Платоныч относительно версии своего спасения или само плачевное состояние пациента, он не знал, но Штольман был прав – допускать подобного было нельзя. Что произошло здесь в результате его ошибки, Александр Францевич знать не мог, но то, что Штольман так сорвался, говорило об одном – далось все это непросто всем.       Холодный ветер ударил в лицо, и доктор очнулся – Штольман уже распахнул дверь и шагнул за порог. Двигался он не слишком уверенно, инстинктивно прижимая ладонь к левой стороне, и Милц чертыхнулся про себя, ускорив шаг.