Маски

Вечереет. По чью-то душу сегодня будет разожжен новый костер, который уничтожит своими языками мертвую плоть. Где-то заплачет ребенок, оставшийся без матери, обреченный на гибель. Каждый день кто-то умирает: от болезни, от побоев, от убитых горем «родителей», которые предпочитают сами забрать жизнь своего ребенка, нежели отдать его не вызывающим доверия докторам или Смерти. Этот вечер должен стать для кого-то роковым, ибо это уже вошло в привычку. Старожилы твердят, что раньше звезды светили над Лондоном ярче и добрее.

***

Сегодня в особняке семьи Авалос проходит роскошный бал в честь совершеннолетия единственной дочери в семье; повара готовят деликатесы, желая превзойти самих себя, в то время как на соседних улицах умирают люди, смотря на горящие, залитые светом окна богачей. В эти сложные времена, пору тяжелой болезни, трудно находить счастливые моменты, но женщины этого знатного рода не теряют надежду в чудо. За небольшим туалетным столиком в своей комнате нехотя прихорашивается виновница торжества, Кэролайн Авалос. Снова наносит слои краски, рисуя новую маску. При гостях нельзя появляться в истинном обличьи, нельзя, чтобы тебя видели такой, какая ты есть, быть настоящей. Слой за слоем, контур за контуром, черта за чертой… Уже почти все готово. Фальшивая бледность придавала холод и без того серым глазам девушки, маскировала слегка заметные веснушки, доставшиеся ей от отца. Мать девушки, Лукреция Авалос, специально созвала гостей, чтобы ее единственная дочь смогла развеяться за все эти сложные месяцы и познакомилась с каким-нибудь юношей. Выйти замуж — главная цель, которая должна волновать девушку вроде ее дочери. Раздался приглушенный стук, и девушка оторвалась от зеркала, посмотрев на дверь своей комнаты. — Могу ли я войти? — Конечно, mama, входите. Дверная ручка немного повернулась, дверь в комнату распахнулась, и в помещение вошла дама средних лет в пышном платье насыщенного синего цвета, на котором хитро переплетались серебристые узоры. Русые волосы были собраны в изящную прическу при помощи гребня. Она улыбалась, но ее глаза, окруженные морщинами, выражали смесь неодолимой гордости и… грусти? — О mama! Вы так прекрасны в этот вечер, — девушка встала со своего резного стульчика и подошла поближе к матери. — Признаться честно, я волнуюсь… — Моя душа, ты уже совсем взрослая… Не переживай. Я уверена, все пройдет замечательно. Папа бы тобой гордился… — женщина изящно приложила к лицу краешек накрахмаленной салфетки. — О mama, только прошу, не сейчас. Папа всегда с нами рядом, я это чувствую, — Кэролайн приложила ладонь к сердцу и попыталась улыбнуться, чтобы ее мать не так сильно печалилась в этот вечер. — Как Джон и Джим? Им легче? При упоминании своих сыновей Лукреция похолодела, легкая дрожь прошла по телу. — О, моя дорогая, если бы. Твоих братьев лихорадит, они бредят и зовут своего отца, моего милого Георгия… Джим очень хотел поздравить тебя с праздником, а Джон, кажется, даже приготовил тебе подарок. Тебе следует зайти проведать их. Комната близнецов находилась на другом конце коридора второго этажа. После бала Кэролайн хотела бы зайти в одно место, поэтому братьев решила навестить сейчас, перед торжеством. Девушку мучил вопрос: сколько пар любопытных глаз будет впиваться в нее сегодня? — Mama, как много гостей пришло повидать нас? — Не волнуйся, девочка моя, не так много по сравнению с прошлым балом. Помнится, леди Фрай не пережила смерть своего мужа, и болезнь быстро ее поборола… Еще несколько знатных семей не смогут к нам приехать. Дочь, ты уже взрослая… — Да, mama, я помню. — Вот и хорошо. Ты очень симпатичная, от кавалеров не будет прохода. Я хочу, чтобы ты была счастлива, хочу понянчить твоих детей. Вот, — Лукреция расстегнула цепочку с золотым гравированным овальным кулоном на своей шее и, подойдя к дочери поближе, протянула его девушке. — Когда-то это украшение подарил мне твой отец. Оно очень хорошо подойдет к твоим ангельским светлым волосам. — Non mutari fata*… Латынь. О-о, mama… — Молчи. Ничего не говори. Последняя деталь. Надеюсь, ты не забыла, что это не просто бал, — женщина потянулась к туалетному столику и взяла изумрудную карнавальную маску, — а бал-маскарад. Эта маска идеально подходит к твоему замечательному платью, милая. — Да, мастера подобрали самые прекрасные ткани… Mama, я так вас люблю! Простите, не могу обнять, корсет не позволяет. — Иди и развейся, моя радость. У тебя есть еще немного времени перед началом торжества. Девушка вышла из покоев и направилась в комнату братьев, Джима и Джона. Кэролайн сильно волновалась за них, ведь их самочувствие оставляло желать лучшего месяцы и, несмотря необъятное количество лекарств, которые принимали близнецы, состояние мальчиков ничуть не улучшалось. Раньше эти белокурые бестии не могли усидеть на месте: воображали себя рыцарями Короля, вопреки запретам матери носились по мостовой, нередко спотыкаясь и возвращаясь домой грязными, пропахшими потом, речной водой и нечистотами, приносили в дом разные палочки и безделушки, которые, как им казалось, имели какое-то немаловажное значение. Их глаза пылали беснующимися огнями, которые ничто и никогда не могло потушить. Сейчас же от тех несносных мальчишек осталось немного — лишь угасающая жизнь, хриплые голоски и потускневшие, но не менее добрые и преданные глаза. Болезнь не щадит ни злых и ни добрых, ни бедных и ни богатых. Если о ней прознают так называемые Чумные доктора, проблем будет не избежать. Открыв дверь спальни братьев, Кэролайн ужаснулась. Одного из близнецов жутко лихорадило: он ворочался и что-то бормотал себе под нос, а второй немного хмурился и изредка дергался, словно от легких ударов плетью. Девушка печальным взглядом посмотрела на мальчиков, нервно перебирая пальцами рук. Она подошла и села на стул возле постели, осторожно приложив салфетку к лицу, не давая слезе скатиться с щеки. — Святая Дева Мария, за что такое наказание двум невинным душам… — девушка погладила Джима по руке, все еще нервно дергающегося. — За что… За чьи грехи они расплачиваются? — Кэролайн знала, что ей никто не ответит. — Сестра… — тихий, почти неслышный голосок раздался за её спиной. Джон попытался привстать с постели, но кольцо боли в груди не позволяло подняться и на дюйм с богато украшенных простыней. — Сестра… — повторил Джон. — Твой День рождения… Кэролайн провела своей холодной рукой по обжигающей щеке брата. — Тс-с, мой милый, не волнуйся. Мальчик закрыл глаза и измученно выдохнул. Это помогло — Джону стало немного легче дышать и говорить: — Среди всех этих сладких сиропов на комоде лежит наш подарок для тебя. Ты не обижаешься, что мы дарим его вдвоем с Джимом? — Что ты! Конечно же нет! — девушка нежно улыбнулась брату. — Тебе стоит отдохнуть. Спи, мой мальчик. — Дорогая, — позвала из коридора мать, — пора. — Да, mama, — девушка встала, — Я зайду к вам вечером, милые. Кэролайн направилась к залу, где проходил бал. Она вышла на небольшой балкончик, примыкающий к широкой лестнице, украшенной богатыми коврами. Весь первый этаж, где уже пировали гости, был роскошен: дорогие люстры, украшенные свечами, свисали с потолка и освещали всю залу, на витражных окнах были изображены различные моменты истории великой державы, а дорогой паркет из красного дерева немного поскрипывал под туфельками дам и кавалеров, пришедших на бал-маскарад. По всему этажу мерно разносился приглушенный гул гостей, шепот, цокот каблучков, иногда раздавались звуки музыкальных инструментов, настраиваемых маэстро. — Достопочтенные гости! — вслед за дочерью на балкончик вышла Лукреция, изящно сложив руки перед собой. Взгляд серо-зеленых глаз тепло оглядывал всех присутствующих, на секунду останавливаясь на каждом госте. Все внимание было отдано хозяйке особняка и молодой наследнице, стоявшей рядом; стало заметно тише. — Позвольте представить вам моего ангела, мою радость! Кэролайн замерла в реверансе, разводя полы своего изумрудного пышного платья. Лукреция продолжила: — Мы рады тому, что вы посетили нас, и с радостью на сердце объявляю бал-маскарад открытым! Раздалось тягучее пение скрипки — сначала невероятно тихое, но потом наполнившее собой все пространство. Кавалеры вежливо приглашали дам на танец. Кэролайн стояла посреди зала и наблюдала за парами, за их движениями, заученными наизусть, как вдруг за ее спиной раздался тихий, спокойный голос: — Добрый вечер, миледи. Такая красота не должна оставаться в этот вечер без внимания, — перед девушкой стоял элегантно одетый молодой человек в черной маске, закрывающей верхнюю часть лица. Все, что было видно из-под маски — глубокие карие глаза незнакомца. Кэролайн отметила, что этот юноша довольно симпатичен и не дурен собой; он был не таким, как остальные на этом приеме. От него веяло чем-то страшным, леденящим кровь, но чем — не понятно. Юноша учтиво поклонился, приглашая девушку на медленный танец. Кэролайн кокетливо, как подобает этикет, подала ему свою бледную руку, и пара прошла на середину зала. Повел, конечно же, кавалер. — Не позволите ли мне узнать ваше имя? — так, чтобы ее голос услышал только незнакомец, прошептала девушка. — Только если позволите узнать ваше, — молодой человек хитро прищурился и улыбнулся. Он вовремя перехватил ее вторую руку и немного сменил темп, подходящий слегка изменившейся мелодии. Именинница была заинтригована. — Кэролайн, — прошептала она, убрав за ухо выбившуюся их прически прядь блондинистых волос. — Какое прекрасное имя. Я — Николас. Девушка ловила на себе многочисленные взгляды из-под разноцветных масок: завистливые, ничего не значащие, суровые, жестокие, ядовитые, заинтересованные. Лицемеры. Только Лукреция смотрела на кружащуюся в вальсе дочь с неподдельной радостью во взгляде. — Вы единственная девушка в семье? — Неужели вам это так интересно? — Кэролайн мило улыбнулась, немного поправив свою изумрудную маску. — Я просто хотел узнать, есть ли у такой замечательной девушки родственники, кроме вашей гостеприимной матушки, конечно. — Я вас чем-то не устраиваю или же вам уже наскучила моя компания? — на лице юноши при этом вопросе появился легкий румянец. — Что вы… Музыканты закончили играть так же неожиданно, как и начали. Без звуков медленных мелодий стало как-то пусто, но спустя несколько секунд тишина полностью вытеснилась милыми беседами. Кэролайн застыла в реверансе, молча благодаря Николаса за замечательное времяпрепровождение. — Позвольте поцеловать вашу руку, миледи. Просьба немного смутила девушку, но она все-таки дала согласие. «Невероятно обаятельный человек.» Кэролайн почувствовала легкую жажду. Она подошла к столу и потянулась к бутылке вина. — Позвольте обслужить даму, — к девушке подошел незнакомый ей усатый мужчина, на вид намного старше, чем она сама. — Конечно. Он стал разливать вино по серебряным кубкам. Мужчина уже слегка пошатывался, что явно намекало на количество алкоголя в крови. — Как я могу к вам обращаться? — Мое имя вам ничего не скажет, почтенная леди. Я простой барон, который хотел бы поздравить вас с совершеннолетием и пожелать счастливого праздника, — незнакомец неприятно ухмыльнулся и не отводил взгляда от девушки, отчего ей стало некомфортно. — Благодарю вас. Я извиняюсь, но мне нужно срочно удалиться. Прошу меня простить. Остаток бала-маскарада девушка откровенно скучала. Ее неоднократно поздравляли с совершеннолетием, порой, даже не пытаясь скрыть холодность в голосе, приглашали танцевать, и по законам приличия она не могла отказать, но загадочного юношу в черной карнавальной маске она больше не замечала среди гостей, что ее огорчало. Бал закончился перед полуночью, и прошло уже около двух часов с момента его окончания, но Кэролайн не могла сомкнуть глаз. Ее изводила какая-то неведомая тоска, которая буквально пожирала ее душу. В белой тонкой ночной рубашке девушка осторожно выглянула за дверь своей комнаты, после чего осторожно направилась на первый этаж, стараясь никого не разбудить. Осторожно спустившись по крутой лестнице в подвал, Кэролайн перевела дух. Тускло горевший канделябр освещал просторную комнату, в углу которой стоял бюст молодого мужчины. — Здравствуй, отец… — девушка подошла к изваянию, упала на колени. — Я скучала. Позволь мне рассказать о сегодняшнем дне. И она стала говорить: тихо, еле слышно шепча. Рассказывала о бале, о взглядах, которые гости на нее бросали, о болезни Джима и Джона, о том, как им плохо, и никакие лекарства не могут помочь, о своих переживаниях и страхах. — А если они умрут, покинут нас? Мама этого не переживет! — горячие слезы предательски текли по щекам девушки. — Если я права, то прошу: пожалуйста, встреть их. Кэролайн крепко зажмурила глаза, чтобы пересилить слезы. Она встала, подошла к сундуку, стоявшему вблизи бюста, и достала любимую вещь своего отца — позолоченный кинжал. За этим кинжалом девушка ревностно ухаживала, не давая ни одной пылинке осесть на заточенное острие прекрасного и смертоносного в умелых руках оружия. Кэролайн считала заботу об оружии неким ритуалом, традицией в честь Георгия. Мужчина был бойцом довольно высокого звания, но девушка не знала какого — она в этом не разбиралась. Весть о смерти кормильца пришла, когда Кэролайн было всего лишь пять лет. Она до сих пор помнит преисполненный болью крик матери, ее слезы и истерику; женщина до сих пор не может смириться с потерей любимого мужа, и Кэролайн об этом знает. Лукреции тогда пришлось тяжело: женщине пришлось взвалить хлопоты о доходах полностью на свои плечи. Неожиданно полночную тишину беспощадно разорвал душераздирающий крик: то ли прислуги, то ли самой хозяйки особняка, и за дверью послышался ужасный грохот. Кэролайн крепко крепко схватила позолоченный кинжал, вскочила, подбежала к выходу из подвала, но он был забаррикадирован. — Выпустите! Мама! — Кэролайн обуяла паника. — Я здесь! Все попытки открыть тяжелую дубовую дверь не увенчались успехом. Еще недавно прохладный воздух подвала стал душным, ядовитым, от него грудную клетку опоясывало тяжестью. Из-под двери тягуче потянулся дым. Девушка опустилась на колени перед дверью и заплакала. Слезы градом катились по ее щекам и не собирались останавливаться. Сознание Авалос превратилось в сплошной туман, как и все пространство кругом, и в голове настойчиво билась лишь одна фраза: «Спасите!». Голова нещадно раскалывалась, будто невидимый обруч сжимал ее все сильнее и сильнее, желание выбраться почти не осталось. Внезапно девушке стало все равно на свою жизнь, она уже готова была умереть. Стало необычайно жарко, словно вблизи с ней стояли тысячи свечек. Она ощутила грубое, отрывистое прикосновение к своей шее, затем кто-то поднял ее с каменного пола. Кэролайн не могла даже открыть глаза, не то что двигаться. Она слышала чье-то отрывистое приглушенное дыхание. Пахло горелой кожей. И чесноком. Кэри не любила чеснок и через силу недовольно поморщилась. — Живая, — голос звучал приглушенно, тихо. Девушка потеряла счет времени. Сколько они идут? Как долго в спину дышат языки пламени? Холодный ветер наотмашь ударил в лицо. Девушка почувствовала, как ее осторожно положили на что-то твердое: скорее всего на каменную брусчатку. — Как вы? Если слышите меня, кивните. Кэролайн еле заметно кивнула и попробовала открыть глаза. Свет унылой луны в небе освещал серые улочки Лондона. Девушка попыталась сесть, но ей не позволили. Перед ней сидел человек в черном балахоне, низкой шляпе с довольно широкими полями и маске с птичьим клювом. Чумной доктор. Кэролайн охватил ужас. Она дернулась, всхлипнула и попыталась вырваться из цепкой хватки врачевателя чумы. — Успокойтесь и послушайте меня. Если вы будете дергаться, мне придется применить силу. Девушке не хотелось противиться воле незнакомца: он явно превосходил ее в физическом плане, да еще и сил совсем нет. Человек в маске с птичьим клювом развязал ремешки на затылке и осторожно ее снял. Девушка сначала ничего не могла понять, пока не уловила взгляд уже знакомых ей темно-карих глаз. — Николас? Что… Как вы?.. — Вы можете встать? Помочь? — отказываться было глупо. Она медленно встала, придерживаясь за плечо молодого человека, осмотрелась вокруг и пришла в ужас: имение, в котором она провела всю свою жизнь, полыхало ярким огнем, от которого к небесам взвивались клубы черного дыма. Сейчас казалось, что горит не просто дом, но и все воспоминания, связанные с ним, эмоции, пережитые в нем, люди, жившие в нем. Вместе с остатками дома догорала и душа Кэри. — Мама… — прошептала девушка, приложив руки к груди, — Мама! Джим! Джон! — уже громче крикнула девушка, судорожно озираясь по сторонам и пытаясь заметить в темноте хотя бы что-то, похожее на родные силуэты. Но вокруг не было никого… Лишь луна, будто с жалостью, смотрела на бедную девушку, оставшуюся совсем одну и чумной доктор, с тоской глядящий на нее. — Нет! Нет, только не это! Николас подошел к ней, но девушка грубо его оттолкнула, попыталась ударить. Пелена из слез размыла все очертания. Она уже не пыталась держать себя в руках: махала руками, что-то кричала, даже не разбирая, что именно. Сначала она потеряла отца, затем мать и братьев в одночасье. Она потеряла всех. Голова просто разрывалась от боли. Она выла, словно волк на луну, от одиночества, тоски и боли. Это ее предел: ее ноги подкосились, в и без того невидящих глазах помутнело. Она почувствовала, как ее ловят чужие руки, и это было последнее, что она помнила.