Термидор

Притяжения пропорциональны судьбам. Шарль Фурье

— Я убежден, — сказал Геллерт, — что ты должен быть большим поклонником фурьеризма. Это были первые слова, которые он произнес с начала их встречи, но они прозвучали с колким вызовом, словно в продолжение спора. Впрочем, спорить они и не прекращали, такова была форма их взаимодействия: столкновения неодолимой силы с неподвижным объектом. Кажется, от этого возникает особый вид энергии, напоминающий первозданную магию стихий. Иногда просто — драка. День был ясный, по комнате плыли облака золотых пылинок, над головой Геллерта горел лохматый нимб. Сытое удовлетворение, сгустившееся на его щеках после любовных ласк, постепенно блекло. Он был готов устремиться в новый бой. «Как быстро, — вздохнул Альбус про себя. — И не стоит ждать, что он когда-либо остановится». Некоторые люди должны находиться в беспрестанном движении, иначе упадут и разобьются вдребезги. Они отыскивают себе каждодневные дела в мировой радости и мировой скорби. О, как много у них дел! Не все столпы разрушены, не все истины опровергнуты, не все духи прошлого изгнаны новыми заклинаниями. Вечное и беспокойное «вперед!» Революция должна быть перманентной. В Хогвартсе вместе с Альбусом учился маглорожденный мальчик, которому присылали из дома в огромных количествах сласти (должно быть, родители волновались, что их драгоценное чадо недокормлено в этом странном и диком волшебном мире). Он принимался за посылку, как за ответственную работу, и съедал все содержимое за один присест, пока не начинало тошнить. В этом тяжелом маниакальном энтузиазме было что-то от Геллерта. А ведь всего несколько минут назад он выглядел покойно и безмятежно… Геллерт лениво перевернул страницу «Der achtzehnte Brumaire des Louis Bonaparte» , делая вид, что не ожидает с нетерпением, когда же оппонент поднимет свое копье, и они сразятся. Облекся в привычное самодовольство, мол, я уже победил. Его уверенность всегда казалась непоколебимой, но это было лишь поверхностное впечатление. Дамблдор в этом убедился. В ту самую минуту, когда Геллерт сказал ему: «Das ist verrückt» и отчаянно замотал головой: нет, нет, нет, сделал грациозный, почти женский жест, означающий отторжение и отрицание, а потом схватил его за ворот рубашки, дернул к себе с такой силой, что разошлись швы на ткани, и поцеловал. Швы разошлись — небо затрещало и обвалилось, земля стала мягкой, как комок грязи, лопнули все нити, скреплявшие устойчивость мироздания и обыденное течение дней, одинаково унылых и предсказуемых. Он был уверен, что произошло затмение, но Геллерт его разубедил и торопливо заговорил, что не стоит придавать слишком большого значения простому удовлетворению половых потребностей, совершенно естественному в их возрасте, хотя, возможно, и не всем понятному из-за их принадлежности к одному полу. Но это тоже весьма распространено в прогрессивных кругах, он отлично знаком с физическими упражненьями, выполняемыми парой мальчиков. Мальчики иногда спят с другими мальчиками, не правда ли? Уступив соблазну, мы экономим силы и время, не правда ли? — В конце концов, почему бы нет, — Геллерт завершил свою речь с налетом гадливости. Он вынужден нести бремя человечности, смиряясь с тяжкими узами плоти. Терпеть собственные аппетиты, подобно низшим созданиям. Как бы он воспарил, если бы они его не тяготили. Очень высоко, ведь даже его патронус — это орел. — О, — едва вымолвил Альбус. Его бытие во второй раз разодрали в лоскуты, но он неплохо владел собой и исторг картонную улыбку: — Что ж, как скажешь. Геллерт недоверчиво на него поглядел. — Ты уверен? Альбус пожал плечами. Вполне. Перед глазами стояла ночь, но он сморгнул и она прошла. Мальчики иногда спят с другими мальчиками. Ничего особенного и значительного в свете мировой революции. Пожми мне руку, товарищ. С тех пор в его груди билось кое-как склеенное сердце. Но оно не мешало спорам. Пожалуй, даже способствовало. Он повернулся на постели, поправил подушку и подпер щеку кулаком, демонстрируя щенячье веселье, которое должен был испытывать, но не испытывал. Это были счастливо-несчастливые дни. — И почему же, позволь спросить, ты убежден в том, что я поклонник Фурье? Геллерт оживился и хлопнул своим Бонапартом по смятым простыням. — Во-первых, — он принялся загибать пальцы, — гуманистическое мировоззрение неизбежно обрекает тебя на склонность к утопическому социализму. Во-вторых, ты почитаешь индивидуальную свободу своим верховным принципом в противовес общественному благу. — Не в противовес, — запротестовал Альбус. Геллерт приложил палец к его губам и продолжил: — Наконец будь твоя воля, ты избегал бы любых выступлений на политической арене, пытаясь воздействовать на массы одной силой убеждения и доброго примера. Его рот глумливо искривился. — Я тебя изучил. — Он погрозил ему, как нянька непослушному ребенку. На этом Геллерт и его пальцы окончили основную часть лекции, можно было вставить слово, и Дамблдор поднял руки. — Виновен, каюсь. Голосую за добрый пример, как бы он тебя ни смешил. — Ага! — счастливо воскликнул Геллерт, словно сейчас получит свой рождественский мешок конфет, съест их все и не поделится. — Главное, что ты разделяешь с Фурье: тебя устраивает только ненасильственное достижение цели. — Если ты изучил меня так хорошо, как считаешь, тебе должно быть известно мое отвращение к террору. Это не только бесчеловечный, но и грубый метод, доказывающий слабость идеи. Лохматый нимб покачался над красивой головой. — Мы живем не в идеальном мире, mein Freund! И никто не вправе требовать от нас идеальных действий. Дамблдор приподнялся в кровати. Он вдруг почувствовал каждую неудобную складку смятых простыней, закатившуюся в кровать крошку печенья, прилипшую к его животу, и все скопившиеся между ним и Геллертом недоговоренности. — Я вправе и должен требовать их от самого себя, — сказал он. — И от тебя тоже, если уж на то пошло. — На что пошло? — высокомерно осведомился Гриндевальд, вскинув подбородок. — Кажется, я не давал никаких обещаний. — Кажется, они подразумеваются при равноправном партнерстве, — сухо ответил Дамблдор. — Особенно, когда речь идет о ключевых понятиях, касающихся не только нас с тобой, но и всеобщего будущего. Он придвинулся к краю постели и приготовился свесить ноги. Эти пламенные диспуты в обнаженном виде его обескураживали. Он предпочитал обсуждать судьбы мира, застегнувшись на все пуговицы. — Oh mein Gott! — Гриндевальд скрипнул зубами. — За кого ты меня принимаешь, Альбус? Неужели ты думаешь, что я сплю и вижу костры, на которых горят магглы? Мир зеленых вспышек? Бесконечную войну? Разве мы хоть раз говорили о войне? Дамблдор приоткрыл было рот, но Геллерт остановил его летящим движением. — Ты знаешь о моих видениях. Не все они чудовищны. Однажды магглы отправятся к звездам. Это ли не чудеса? Я не хочу их уничтожать. Привлек к себе и обнял его за шею. — Моя кожа толще, чем у тебя, — проговорил он с ласковой насмешкой. — Но это не значит, что я кровопийца. Никогда им не был и никогда не буду. Ты мне веришь? Его сухой горячий рот прильнул к виску. Рука прочертила знак на груди — бессмысленный и чудесный, мягко скользнула вниз. Дамблдор прикрыл глаза. Я хочу тебе верить. В жизни ничего сильней не хотел… Пальцы коснулись пениса. Крепко оплели, мягко сжали. Сухие горячие поцелуи исчертили плечо, легли на шею. Потом — влажное касание языком и ворохи сбивчивого шепота: тебе нравится, нравится? Herzig, liebe, милый, дорогой… Он был нежен, здесь, на простынях. Надевал лайковые перчатки, здесь, на простынях. Он их снимет при первом же случае, и Дамблдор это знает, знает уже сейчас, революцию не делают в лайковых перчатках, они плохо отстирываются от крови. «Я люблю тебя, — выжимается по капле, исходит сгустками, выколачивает одержимо, горько, испуганно и бесстрашно его пропащее сердце. — Я тебя люблю, и будь что будет…» Мисс Бэгшот нет сейчас в доме, она ушла на чай к деревенским знакомым, можно кричать, но они привыкли затыкать себе рты, поэтому он кричит беззвучно. — Теперь ты, — шепчет Геллерт. — Berühr mir… Немецкий звучит как приказ, но Альбус относит это за счет резкости языка, а не жесткости человека, который на нем говорит. Он опускается на колени, ощущая под кожей нагретое дерево пола, и раздвигает Геллерту ноги. — Ого, — произносит тот с залихватским присвистом. Разномастные глаза сверкают. — Это редкое лакомство. Чем я заслужил? Тем, что доказал свою не приверженность террору? Дамблдор усмехается. — Ты еще ничего не доказал, друг мой. — Стало быть, если не докажу, то ты не станешь?.. — Кто знает? — Альбус дразнит его пальцами, голосом, обещанием. Прикасается к возбужденной плоти и бросает на полпути. — Я еще не ответил на твой вопрос, — говорит он. Геллерт разочаровано стонет, впиваясь ногтями в его плечи. Требовательно тянет его голову к своему паху. Какой вопрос? Mein Gott, какой? Иногда Дамблдор сомневается в его человеческой цельности, словно Геллерту не хватает каких-то частей. Геллерт говорит, что никого и ничего не любит, никого и ничего не ценит, никого и ничего не хочет. Только новый мировой порядок, только жизнь чистой идеи. Дамблдора пугает виденье этого бестелесного счастья. Поэтому ему нравится видеть его изнемогающим от желаний плоти, которую он тщится ненавидеть, но не может ей отказать. — Я не поклонник Фурье, — говорит Альбус. — Ты ошибся. Он разжимает свои пальцы, а затем начинает их загибать, пародируя Геллерта. Тому нужен урок, и Альбус его преподаст. — Во-первых, он безумен, как все пророки. Во-вторых, его утопическое видение будущего не более чем занимательная фантасмагория, интересная лишь с точки зрения художественной литературы. В-третьих, он еще самодовольнее, чем ты, Геллерт, и впадает в нелепейшее самовосхваление, отрицая все достижения философской и политической мысли за двадцать веков. Наконец, он называет Англию «меркантильной страной», а мне неприятны эти нападки, считай, что из местного… — Herzig, liebe, — Геллерт почти задыхается. — Пожалуйста … — Патриотизма, — безжалостно заканчивает Дамблдор. — Прости, что ты сказал? Я не расслышал. Геллерт шипит, изрыгает затейливые проклятья, солнце стекает по его раскрасневшейся коже, он выглядит уязвимым и жаждущим, и любить его сейчас — легко. Все сшивается на одну нитку, подумал Альбус. Небо и земля. Маги и магглы. Волшебство и наука. И мы. Все может быть единым и цельным, разве не к этому мы стремимся? — Я не хочу запихивать свои чувства к себе в глотку и всю жизнь ими давиться, — сказал он. — Меня очаровал не один твой ум. Геллерт широко ухмыльнулся, обтирая полотенцем свой член. — Я не об этом, — серьезно сказал Дамблдор. — Думаю, ты знаешь, что я имею в виду. И не только потому, что неплохо владеешь Легилименцией. — Неплохо? — возмутился Геллерт, отшвыривая полотенце. Альбус улыбнулся. — Почти так же хорошо, как я. — И ты упрекал в самодовольстве меня? — Я всего лишь констатирую факт. — Он существует исключительно в твоем воображении. Дамблдор осторожно коснулся чужого сознания. Барьеров для него не существовало. Рассказы о Легилименции всегда начинаются с того, что человеческий разум — вовсе не открытая книга. Но Дамблдору приходится сдерживать себя у обложки. Листы так манящи, а чтение дается ему так легко… — Разве? — прошептал он. — Прекрати! — Геллерт дернул шеей, будто мог отогнать вторжение в свои мысли. — Мы же условились. Альбус обнимает его за плечи, прося прощенья руками. Его объятья крепки, он не размыкал бы их, будь его воля, не выходил бы на политическую арену, будь его воля, остался бы здесь навечно, на изломе лета, в преддверии жизни, но Геллерт никогда не задерживается в покое дольше, чем на пару секунд, они вместе — бабочки-однодневки, и скоро с хрупких крыльев облетит последняя цветная пыльца… — Мы не будем говорить о чувствах, — настаивает Геллерт. — Мы никогда не будем о них говорить. Это лишнее, мимолетное… У него опять это злое и растерянное лицо. Он сталкивается с тем, чего не может или не хочет понять. Обскури вырастают на темной стороне души, в пустоте. В отсутствии любви. Что Геллерт вырастит из себя? Дамблдор начинает одеваться, собираясь домой. Сегодня он должен копать огород. Об этом просила Ариана со своей блуждающей улыбкой. Этого требовал Аберфорт, вколачивающий в него вину своими тяжелыми взглядами. Геллерт закуривает черную турецкую сигарету и играет с золотистыми искрами на кончиках пальцев. — Если хочешь, отправимся в Париж, — говорит он с оттенком легкой брезгливости. Он все еще несет ношу своей человечности, бедняга. — В Париже, — продолжает он, — мальчики могут танцевать друг с другом, держаться за руки и так далее. Никто не будет смотреть на нас косо, там очень свободные нравы. Я принесу тебе завтрак в постель в гостиничный номер с видом на их вульгарную башню. Он неприятно усмехается в голубой дым: — Тебе по вкусу дешевая романтика, не так ли? Альбус, выровняв узел галстука, направляется к выходу, оставляя за спиной сладкую негу и горечь утраты. Он еще не готов с ними расстаться. Может быть, никогда не будет готов. Он останавливается на пороге, оглядывая человека, с которым смешал свою кровь. Алое зарево поднимается на горизонте, и у времени — такой тяжелый чеканящий шаг. — Революция, — тихо говорит Дамблдор, — всегда кончается термидором. Геллерт зааплодировал. Рассмеялся тем диким смехом, что превращал его в безумного варвара. — Мадам гильотина ждет всех! — Его разномастные глаза горели пламенем всех войн и остывали углями всех революций. — Что говорили монахи-трапписты друг другу вместо приветствия? «Брат, готовься к смерти». Дамблдор аккуратно прикрыл за собой дверь. *** … Как бы он воспарил, если бы они его не тяготили. Очень высоко, ведь даже его патронус — это орел. Что ж, теперь пари, Геллерт, пари выше всех. Больше тебя ничто не отвлекает. Они все меня предали, решает он. И Дамблдор — тоже. Двуглавый орел выгнал прочь моего одноголового орла. Тем хуже для них. Тем хуже для всех. Море штормит, Восточная Европа ежится в предчувствии войны. Мир ждет смелых ударов, решительных действий. «Революции XVIII века стремительно несутся от успеха к успеху, в них драматические эффекты один ослепительнее другого, люди и вещи как бы озарены бенгальским огнём, каждый день дышит экстазом, но они скоропреходящи, быстро достигают своего апогея, и общество охватывает длительное похмелье, прежде чем оно успеет трезво освоить результаты своего периода бури и натиска». Бури и натиска. Магическое сообщество переживает многовековую стагнацию. Оно превратилось в болото, его развитие остановлено, ни кренов, ни подпороговых течений, ни единого раздражителя. Он расшевелит этот окостеневший труп, начнет движение постепенно, с первой стадии вспышки, запалив поначалу веселый бенгальский огонь. Темное пламя обскури полыхает так ярко.