Термидор

Альбус приходил в «Кабанью голову» поздними вечерами, когда Аберфорт разгонял последних пьяных посетителей, и помещение с засаленным воздухом погружалось в тусклую тишину. Внешнее сходство между братьями было слишком очевидным, а Аберфорт не хотел, чтобы люди это заметили. Он не желал иметь с Альбусом ничего общего — ни цвета волос, ни цвета глаз, ни роста, ни очертаний фигуры. Только воспоминания, причинявшие им боль в равных долях. В один из дождливых ноябрьских вечеров у входа в трактир вился хогвартский ученик с физиономией попрошайки. Звенел монетами в карманах и нервным возбуждением подростка, который отдаст десять лет своей маленькой жизни за початую бутылку огневиски, обтертую о десяток чужих ртов. — Сэр, — сунулся он к Дамблдору, прятавшему под шляпой лицо. — Понимаете, я уже совершеннолетний, но вот бармен мне почему-то не верит. Не могли бы вы?.. И поперхнулся неоконченной просьбой. Дамблдор сделал легкий взмах рукой, и вокруг вспыхнули огни, прошившие морось и непогоду насквозь. — Оуэн, настоятельно вам рекомендую отложить знакомство со своим первым похмельем на пару лет, — проговорил он с добродушной ухмылкой. — Как раз сможете отметить им свое семнадцатилетие. Будет, о чем вспомнить. Ощущения незабываемые. Мальчишка жалобно пискнул. — Теперь ступайте обратно в замок, — Дамблдор придал голосу вескую строгость. — И постарайтесь больше не попадаться мне здесь на глаза. Оуэн судорожно сглотнул, кивнул и ринулся в темноту. Через миг вынырнул обратно из провала ночи. Это был неглупый мальчик, способный сложить два и два, и теперь его зубы нахально блестели. — Профессор, я не понял — мне совсем нельзя приходить сюда, или просто нельзя вам на глаза попадаться, если я сюда приду? — Понимайте в силу своего разумения, Оуэн. — Дамблдор вернулся к уютному добродушию. — А если попадетесь, тогда и посмотрим, правильно ли вы меня поняли. Оуэн счел за благо бесследно испариться. Теперь будет складывать два и два с разным результатом до совершеннолетия и до этого времени ноги его в этом уголке Хогсмида не будет. Альбус Дамблдор избирал воспитательные методы, требовавшие от учеников приложения умственных усилий. Иначе они не запоминают уроков. Он постучался, соблюдая приличия, и вошел внутрь. За порогом стоял густой жирный запах многократно переваренного алкоголя, прокуренных надежд, пропитых жизней и холостяцкой похлебки, которую Аберфорт сварил для себя на ужин. Готовить он не умел. Они оба так и не научились, словно ждали, вопреки всему, что однажды это снова сделает мать. Впрочем, она тоже неважно и неохотно справлялась с бытовой магией. У Кендры были руки с длинными пальцами, тонкими запястьями, узкими перламутровыми ногтями. Они были созданы для ношения бриллиантовых колец, обрывания лепестков экзотических цветов и красивых заклинаний вроде создания тех волшебных двуликих мелодий, что звучат весело, весело, весело, так весело, что хочется плакать. Такие руки плохо осваивают метлу и поварешку. Аберфорт наградил его привычной хмуростью, едва ответив на приветствие, но поставил перед ним тарелку и достал два стакана. От супа Альбус отказался, он успел поужинать в школе. Напиток с благодарностью принял, и они с братом побрели по дороге молчания, наполнявшего все их встречи. Аберфорт шумно прихлебывал суп и с преувеличенным усердием стучал ложкой по дну тарелки. Он так тщательно притворялся, что находится тут один, что Альбус не сдержал печальной улыбки. Брат поднял на него глаза — того же самого цвета, смахнул со лба прядь волос — того же самого цвета. Они дышали одною тоской. — Что? — спросил он, источая жгучую неприязнь. — Что ты на меня так уставился? Мысли читаешь? — Мне не надо ничего читать. Я и без того все вижу. Аберфорт громко фыркнул. — Да-да, твоя прославленная гениальность блистает во всем. И в чтении по лицам тоже. Отрезал толстый ломоть хлеба, макнул в остатки супа и принялся жевать, глядя прямо перед собой, от него веяло одиночеством, добровольно избранным или насильно навязанным, теперь это уже не имело значения. — Послушай, — Альбус снова не сдержался, — я все-таки здесь! За окном завыла собака, вплетая свой жалкий скулеж в их несчастье. Ветер скребся в стекло, как волк, рвущийся из капкана. Заколотили по промозглой земле грузные капли дождя, прорвавшего тучи. Аберфорт поднялся. Навис над братом, наваливаясь всей грудой своего опустошения. — Да, ты здесь. — Он каждый миг срывался и каждый миг останавливал себя, чтобы опять не ударить. — Родители умерли, Ариана погибла. Остались мы двое. Здорово, правда? Альбус почувствовал, как дрожат губы. В его озябшем существовании иногда становилось трудно сдвигать с места слова. Слова, дни и ночи… — «Мы двое», — повторил он с усилием. — Мы по-прежнему дороги друг другу. Пожалуйста, брат, перестань меня мучить. Поверь, и я и сам с этим прекрасно справляюсь. — Ой-ой-ой, — скривился Аберфорт. — Хочешь, чтобы я тебя пожалел? — Да, — просто ответил Альбус. — Хочу. Тот расхохотался, и в его смехе наследила подступающая истерика. Так же внезапно успокоился и плюхнулся обратно на стул. Плеснул себе еще виски, прищурился на брата и налил ему вторую порцию. — Вот как я могу тебя пожалеть, — процедил он. — И скажи на этом спасибо. — Спасибо. — Альбус поднял стакан. — Твое здоровье. — Твоими молитвами проживу до ста лет. Альбус осторожно улыбнулся. — Можно и дольше. — Можно. — Брат устремил на него свой сверлящий взгляд. — Только зачем? Это был единственный человек во всем мире, абсолютно лишающий его дара речи. Любой, самый тупой баран в Министерстве с наглухо забитыми ушами и скомканными промокашками вместо мозгов, самый строптивый ученик, самый наглый журналист и беспринципный борзописец могли рассчитывать на ответную реплику Альбуса Дамблдора. Но Аберфорт неизменно побеждал в их дуэлях. Альбус ждал того дня, когда брат проиграет. Они не могли прожить всю свою жизнь — сто лет, двести, сколько отведено — посторонними. Тот щелкнул ногтем по стеклу, и в стакане появились кубики льда. Позвенел ими о стенки и вновь прищурился на Альбуса. — Чего ты хотел? — спросил он. — Ничего. Просто увидеться. Поговорить. Лицо Аберфорта смялось в гримасе омерзения. Глаза потемнели до злой предгрозовой синевы. — Я никогда не был идиотом. И я тебя знаю. Ты ничего не делаешь просто так. У тебя повсюду — двойное дно. От большого ума. Он, наконец, добился ответной злости. Альбус стукнул своим стаканом о стол. — Тебе никогда не приходило в голову, что я тоже их потерял? — Он почти выкрикнул это. — Что ты не единственный пострадавший? Или тебе так нравится упиваться горем, что ты не позволяешь мне с тобой его разделить? Аберфорт стиснул кулаки. — А если я не хочу ничего с тобой делить? — заорал он. — Даже горе! Думаешь, я простил тебя? Не лезь ко мне в душу. Говори, чего тебе надо, мне еще животных кормить. Альбус поднялся и взял со стула плащ. Забрал шляпу. Вытащил из кармана перчатки. Его кости гудели от жара, который нельзя было излить. — Доброй ночи, брат, — сдержанно сказал он и направился к двери. — Пер-Лашез, да? — полетело ему в спину. — Хочешь знать, слышал ли я об этом? Слышали ли люди, и что они говорят? Хочешь знать о последствиях представления, которое устроил в Париже твой милый дружок? Или ты просто хотел со мной о нем поболтать, потому что больше не с кем? Он вздрогнул и вдруг совершенно лишился сил. Ноги расцеплялись с грязными досками пола, покрытого сотнями пьяных следов. Медленно обернулся. — Не надо, Аберфорт, — сказал он. — А что я не так сказал? — огрызнулся его брат, но ненависть отлила от лица. Впервые он выглядел даже смущенным. — Я ведь знаю, кем он был для тебя. Альбус вскинул голову. — И презираешь меня за это? — Нет, — резко и быстро ответил Аберфорт. — Не за это. Ветер и собака завывали за окном за четверых. Напряжение плавило воздух. — Ладно, — Аберфорт прикрыл глаза и устало потер лоб исхудавшей рукой. У него был вид вечно невысыпающегося человека, обглоданного страданием до костей: — Люди растеряны и встревожены. Они не знают, что и думать. Твой дру… Он сбился и затормозил. Снова потер лоб. — Гриндевальд показал какое-то жуткое видение будущих войн магглов, и оно всех напугало. Раньше он сам был пугалом, но он парень умный и нашел пугало пострашнее. — Хочешь объединить людей — найди им общего врага, — пробормотал Альбус. Враг найден, первый ход сделан. — Многие ли за ним пойдут? — спросил он. Аберфорт сердито фыркнул. Я-то откуда знаю? Чем сильнее напугает, тем больше их будет. — Потом, — угрюмо сказал он, — я слыхал, что люди из Министерства повели себя, как тупые скоты. Альбус согласно кивнул. Это они умеют. — Я пытался предупредить одного из них, чтобы они были осторожнее. — И наверняка предупредил не напрямую, а напустил туману. Одна наводка на десять намеков. — Ты прав, — признал Альбус. — Твои намеки — не для средних умов, братец, — осклабился Аберфорт. — Их даже я через раз понимаю. — Я никогда не знаю всего заранее. Я могу только догадываться и рассчитывать. — Тогда считай лучше! — Аберфорт опрокинул в рот остатки огневиски и швырнул стакан, остановив его взмахом палочки в последний момент, когда он уже падал. — Иначе от мира останутся только осколки. Альбус приподнял бровь. — Ты думаешь, я могу это изменить? Он задавал себе этот вопрос годами и до сих пор не знает ответа. Аберфорт громко зевает. Я не подписывался на роль твоей совести. И уж точно не собираюсь копаться в причинах твоей нерешительности. — Уже поздно. У меня в сарае настоящее светопредставление из-за голодных коз. Я сказал всё, что знал. Если узнаю что-то ещё — сообщу. Иди домой. Альбус благодарит и протягивает ладонь для рукопожатия. Он не удивлен, когда его рука остается для Аберфорта невидимой. Быть братьями вовсе не то же самое, что быть друзьями. Но они повязаны цепями, которых не сбросить. На улице дождь и ветер хлещут его по щекам. Тоже хотят ему что-то сломать. Он не станет сопротивляться их яростной силе, выстраивая защитное заклинание. Пусть холодные струи секут лицо. У Альбуса Дамблдора давно выработана система самонаказаний, меняются только детали. Собачий лай смолк. Он идет по притихшей деревне, по безлюдной улице. Домики испещрены свечными искрами. За окнами ему чудятся счастливые семьи. Счастливые или хотя бы живые… *** «Hic Rhodus, hic salta! Здесь роза, здесь танцуй!» Танцуй, танцуй, моя роза. Винда Розье, свитая из опасности и тонких шелков, с пурпурными губами и затуманенными опиумными взглядами. Женщины так же полезны, как и мужчины. Или так же вредны. В этом — основа равенства. Винда Розье смотрит на меня с восторгом и тревогой. При желании я мог бы скурить ее сердце, но мы оставляем личную преданность за пределами моей спальни уютного буржуазного дома на Рю Что-то-там-где-то-там. Винда восприимчива, и это интересует меня сильнее, чем все шелка ее одежд и то, что под ними. Я вдыхаю наркотик и выдыхаю видение. Тысячи скелетов в полосатых робах бродят меж деревьев за железными решетками. Мертвые листья, сгнившие ветки. Небо пропитано вонючим серым дымом, его клочки цепляются за облака. Газ и переваренная печами человечность. — Что это? — В нежном белом горле Розье клокочет ужас. — Что вы увидели? — Буковый лес, — отвечаю я. — Близ Веймара в Тюрингии. Он вырастет в 1937 году, и его срубят в 1945. Непонимание в ее красивых глазах. — Лес? — Лагерь смерти, — говорю я устало. — Его назовут «Бухенвальдом». Винда Розье считает, что магглов нужно уничтожать. Кажется, ее кто-то слышит. Кажется, два наших мира прислушиваются друг к другу. Тогда он впервые догадался об этом. Министерствам магии стоило бы заключить с магглами договор, да бумага горит так же легко, как плоть. Во второй раз о пересечении двух их миров он подумал, когда дело шло к последней развязке, и железным орлам перебили крылья, и небо над Берлином пало вместе с ним. — Мы соберем все наши силы и предотвратим Армагеддон, — сказал он Винде Розье. — Для общего блага. Пурпурные губы улыбнулись, красивые глаза засияли. Руки в шелках протянули бокал абсента, чтобы смыть с изо рта вкус пепла. Для общего блага, сказал он Винде Розье. Für das Größere Wohl. Зачем выдумывать новые слова, когда есть старые, и они прекрасно звучат на всех языках. *** За окнами ему чудятся счастливые семьи. Счастливые или хотя бы живые… В холодной черноте ненастного вечера он вспоминает тепло прошлых дней. Геллерт охватывает его плечи полукольцом объятий. У него хмельное дыхание. Он запивает свои кошмары настойкой изумрудного оттенка, остро пахнущей горечью трав. — Что ты об этом думаешь? — спрашивает Геллерт. — Я знаю, что оно несет гибель. Сотням, тысячам, миллионам людей за один раз. Это — достижение их науки. Величайшее из всех. Его придумали гении. Альбус с ужасом рассматривает видение, запечатанное у Геллерта в сознании. Пылающие линии разъедают воздух. Облако, похожее на гриб. Облако, похожее на обезумевшее солнце. Оно огромно, словно это обскури самой планеты. То, что выросло на земном шаре в пустоте нелюбви. — Чудовищно, — шепчет он, — чудовищно… — Да, — заворожено протягивает Геллерт и прижимает влажный рот к его шее. — Этой смерти должен будет поклониться каждый. И все преклонят колени, если мы не станем ее хозяевами. — И что мы можем этому противопоставить? — Нашу силу, которую мы обретем. С нею мы предотвратим Армагеддон. Сегодня у него жадные руки и хищные поцелуи. — Иди сюда, — шепчет он. — Ich will Dich, я тебя хочу… — Подожди, — Альбус сбрасывает его прикосновения. — Тебе известно, когда это должно случиться? — Никогда, если мы добьемся своей цели! — Геллерт… Гриндевальд выхватывает слова с его губ. — Знаешь, я выучил Гете. Ты его любишь, теперь я его люблю. — Скажи мне, когда это произойдет, — просит Дамблдор слабеющим голосом. Он больше не может отстраняться и выворачиваться из объятий, плоть тянется к плоти: — Скажи… Геллерт отвечает чужими словами. Геллерт говорит: это слова Мефистофеля, Альбус. Может быть, дьявол прав? Может быть, никто не стоит спасения? Один глаз — свет. Другой — темнота. Потом он смеется своим безумным смехом. — Сможешь меня убедить в обратном, мой дорогой гуманист? *** Статуты Секретности, договоренности, пакты, права и законы, взаимные обязательства, заплесневелые пергаменты и новенькие бумажки с министерскими подписями, на которых еще не просохли чернила, неохотные рукопожатия сторон, не вкладывающих в свои ладони ничего, кроме надменности, недоверия и ненависти друг к другу, — все исчезло, как сон, в языках синего пламени на кладбище Пер-Лашез. Это можно считать прологом революции. Liberté, egalité, fraternité. Ах, да, я же ненавижу Париж. Он устарел на два столетия. Эстафету приняли русские в 1917 году, сначала в феврале, затем в октябре, сначала белые, потом — красные. Но и русский уже не шагает в ногу со временем, я слышу другой язык, на котором вспыхивают зарницы газетных заголовков. …чтобы ещё раз начать это сызнова, с беспощадной основательностью высмеивают половинчатость, слабые стороны и негодность своих первых попыток, сваливают своего противника с ног как бы только для того, чтобы тот из земли впитал свежие силы и снова встал во весь рост против них ещё более могущественный, чем прежде, всё снова и снова отступают перед неопределённой громадностью своих собственных целей, пока не создаётся положение, отрезывающее всякий путь к отступлению, пока сама жизнь не заявит властно: Hic Rhodus, hic salta! Здесь роза, здесь танцуй!»