Сапфировый

      — Юнги! — горланит Сокджин из глубины квартиры, как только Мин в неё заявляется. Сам он весь промокший, до последней ниточки, но небольшой пакет в его руках с листом формата А4 внутри — сухой, потому что драгоценные чиминовы труды были заботливо замотаны в ветровку Юнги. И Мин пошёл бы в одной футболке под ливень, но Пак перегородил входную дверь с наморщенным носом, толстовкой в руках и с: «Я тебя никуда не пущу, пока ты не оденешься нормально».       — Юнги! — повторяет Джин, уже где-то немного ближе. — У меня для тебя шокирующие новости!       Ким заходит в прохожую и уже открывает рот, чтобы что-то выпалить, но, увидев Мина, замирает.       — О-Она что.. — шепчет он, указывая на толстовку, — голубая? Не чёрная?.. Юнги, что с тобой?       — Это Чимина, — невозмутимо отзывается Мин. — И у меня для тебя тоже кое-какие новости.       Сокджин качает головой, оглядывая Юнги, и произносит:       — Хорошо. Но я первый, — он делает небольшую паузу, набирает полные лёгкие воздуха и продолжает: — Короче, ты только не падай и прости, что я вспомнил так поздно, но… у тебя, Юнгз, есть соулмейт. Я понял это сегодня утром… то есть, днём, когда проснулся.       — Есть, — спокойно кивает Мин и улыбается широко, вдыхая невесомый запах чиминовых духов, что впитался в ткань толстовки.       Сокджин в ступоре и, не мигая, переводит взгляд то на счастливого Юнги, который, кажется, скоро светиться начнёт, то на непривычную для его друга одежду, и его лицо, с приходом осознания, медленно меняется.       — Оу… Так ты уже… — только и получается сказать у него, но затем, после некоторой заминки, он громко восклицает, пугая Мина: — Я так счастлив за тебя! — и кидается с объятиями.       У Юнги в носу щекочет, и глаза на мокром месте, но, приложив всю свою выдержку и самообладание, он плакать всё же не начинает и лишь смущённо опускает голову, утыкаясь в сокджиново плечо.       — Можно посмотреть? — осторожно интересуется Джин, как только отстраняется, с любопытством смотря на пакет. — Там же портрет твой, да?       Мин кивает и бережно, словно у него в руках не лист бумаги, а маленький слабый котёнок, достает рисунок, откидывая пакет в сторону.       — Ух ты… — восхищённо шепчет Джин. — Я знал, что Чимин круто рисует, но так… Чёрт, по-моему, Юнгз на этом портрете реальнее, чем ты сам.       На рисунке Юнги лишь по плечи, главная роль отдана его глазам, в которых изображены, кажется, тысячи оттенков карего, и, если присмотреться, в бликах отражается чиминова комната. Цветовая гамма тёмная, и Мину определённо невероятно идёт дождливый полумрак, царивший тогда в помещении. К его ушам тянутся проводки наушников, от которых аккуратными ненавязчивыми штрихами — музыка, оживляющая Юнги, а на фоне — чёрно-белые предметы мебели, в то время как сам Мин — в цвете.       — Потрясающая задумка, — делает вывод Сокджин после нескольких минут рассматривания портрета.       — Не знаю, как он это сделал, — задумчиво произносит Юнги, — но Чимин, считай, мысли мои прочёл. Это… это то, что нужно. До последней детали буквально. Я ведь ему не сказал ни слова, всё, что здесь есть — его идея.       — Добро пожаловать в мир соулмейтов, — усмехается Сокджин и протягивает руку с луной на предплечье. — Мы с Тэхёном озвучили задумку этих татуировок одновременно. То есть просто сидели, обдумывали, что набить, и в какой-то момент вместе, не сговариваясь, произнесли: «Как насчёт солнца и луны?». Это… Юнгз, это волшебно. И я правда очень рад за тебя.       У Мина внутри снова разливается сладость, определённо цвета чиминовых волос. Ему хорошо, и это парадокс, ведь раньше в сторону светлого он шипел, выпускал когти, а теперь — наоборот совсем. Потому что сейчас нет чёрной дымки зависти, нет такого же цвета обиды на весь мир, он чувствует все оттенки нежности сам и, кажется, по-настоящему счастлив.

***

      — Я улетаю через три дня, — вздыхает Юнги и отпивает немного так любимого Паком ягодного чая.       Чимину хочется выкрикнуть: «Останься!», — он готов хоть на коленях перед Мином ползать, лишь бы тот никуда не исчезал. Не хочется терять то, что только что приобрёл, ощутил и почувствовал. Что вдохнул полной грудью, и что в этой самой груди застряло, без шанса когда-нибудь оттуда исчезнуть.       Но Юнги улетит. Ведь так надо и так предписано. В Корее у него — дом. Учёба. Семья. Друзья. Против реальности не попрёшь, даже если вы соулмейты, поэтому Чимину остаётся лишь угрюмо опустить голову и до боли прикусить губу.       Виснет тишина, но комфортная и уютная. За окном накрапывает дождь, на кухонном столике тихо щёлкает только что вскипевший чайник. Они сидят на диванчике напротив, плечом к плечу, и наслаждаются друг другом. Дышат в унисон, сплетают пальцы, чувствуя разливающееся по телу тепло от каждого соприкосновения, и плевать, что у обоих холодные ладони. За те несколько часов (и кружек чая), что они здесь сидят — Юнги и Чимин обсудили, наверное, всё, что только можно, и теперь им остаётся лишь растворяться в собственной взаимности.       Спокойствие Пака нарушается, когда он поворачивает голову на Мина, и взгляд падает на его губы. Их хотелось зацеловать ещё в первый день знакомства, когда он кропотливо вырисовывал их изящные изгибы, но тогда это казалось неловким и излишне поспешным.       Вчера они весь день гуляли, по любимым чиминовым улицам Токио и зашли в небольшое уютное кафе недалеко от университета искусств. Они всё время были на виду, а так — не хотелось, ведь первый поцелуй — это что-то необъяснимо трепетное, нежное и личное, и совсем не для других глаз.       Сегодня они наедине. И Паку невтерпёж.       — Юнги, — тихо зовёт он, всё ещё робея. Старший поворачивается, и в его глазах плещется любопытство.       У Чимина каждая секунда свинцовой каплей по черепу, поэтому он не медлит. Тянется. Целует. Неожиданно, стихийно и смело, не понимая даже до конца, как это правильно делать. Совершает пару движений, замирает, боится и ждёт ответа.       И Юнги отвечает.       Нежно проводит большим пальцем по скуле, скользит к волосам и ерошит их. У Пака внутри всё — в узел, а голова пустая и лёгкая совсем. В ней лишь импульсы взбесившегося сердца.       Чимин углубляет поцелуй, входя во вкус и понимая технику, не выдерживает, мягко укладывает Мина на диванчик и пальцы переплетает, дрожа от нахлынувшего водоворота нежности и страсти. По мозгу разливается единственная потребность, заполоняя всё: целоваться хочется вечность, вместо еды и воды, не прекращая. Хочется в такой вот близости, медовой и совершенно невероятной, провести всю оставшуюся жизнь, не заботясь больше о том, что будет завтра.       Холодные пальцы Юнги залезают под чиминов свитер, ледяными мазками изучая горячее тело. Пак не отстаёт и тоже двигается дальше: перемещает свои губы на шею, прикусывая кожу, проводя языком по пульсирующей артерии и сходя с ума от головокружительного запаха Мина: смесь одеколона, мятного геля для душа и чего-то еле-уловимого и необъяснимого, такого, чем может пахнуть только Юнги.       — К чёрту, — выдыхает Мин, — я звоню Сокджину и говорю, что домой сегодня не вернусь. Не хочу. Не смогу.       Чимин по его щеке проводит, смотрит в глаза пронизывающе и шепчет:       — Кто бы тебя ещё пустил.       И целует снова, порывисто, прикусывая чужие губы. Юнги улыбается и прижимает Пака ещё ближе, обнимает крепче, проводит пальцами по позвоночнику, вытягивая из Чимина тихий хриплый стон.       — Ты весь дрожишь и в мурашках, — в очаровании бормочет Мин, рассматривая погибающего в его руках Пака.       — Прекра… ти, — задыхается Чимин и прижимается своим лбом к чужому, не в силах ни сказать ещё что-то, ни сделать, пока Юнги шарит по его телу ледяными пальцами, с первого раза находя самые чувствительные точки, о которых даже сам Пак не подозревал.       Разлучить их через три дня — это перерезать им обоим глотки. Это вырвать их сердца, выколоть глаза, лишить всех органов осязания и оставить, слабых, на произвол судьбы. Чимину грудь железным прутом пережимает, стоит только подумать о том, что ему придётся некоторое время существовать без Юнги. Это кажется какой-то выдумкой, ложью и бредом сумасшедшего, и наиболее страшное, пронизывающее до костей — то, что всё это правда.       Им придётся разъехаться. Разбежаться. И это самая отвратительная аксиома, что Паку приходилось когда-либо встречать.

***

      — Думаю, отцу это понравится! — восхищённо восклицает Чонгук и вытаскивает наушники. — Обязательно дам послушать и сразу же сообщу его ответ.       — Спасибо, — улыбается Юнги и, в привычной для него манере, немного лениво кланяется, пылая внутри от нахлынувшего волнения и счастья. — Не забудь, что в доброй половине треков мне помогали мои друзья, обязательно скажи об этом папе. Без них я никуда, хорошо?       — Замётано, — кивает Чон.       Чон Чонгук — сын известнейшего продюсера, открывшего два агентства: в Японии и в Корее. Токийское учреждение совсем молодое, поэтому мужчине пришлось перебраться в другую страну на время из-за работы и заодно устроить Чонгука в университет искусств, в который тот жаждал попасть. А ещё это хороший друг Чимина, который, судя по выражению лица, счастливее Юнги в несколько раз. Младший, стоит Чону покинуть кафе, в котором они назначили встречу, кидается на Мина с объятиями.       — Полегче, — смеётся Юнги, прижимая Пака к себе и утыкаясь ему в плечо.       — Твою музыку должны слышать, хён! А благодаря отцу Чонгука — это получится, я даже не сомневаюсь в этом.       — Спасибо, — искренне благодарит Мин и отстраняется, чтобы заглянуть Чимину в глаза. — Без тебя ничего не вышло бы.       Младший мгновенно смущается и опускает взгляд, бормоча:       — Да ладно, что уж там…       Они заказывают ещё кофе и вновь тонут в комфортной тишине. До выезда в аэропорт остаётся всего час, и этот час не хочется тратить на разговоры. Его хочется тратить на то, что вскоре будет недоступно, что потом будет иметь высшую ценность и чего они оба желать будут до скрипа зубов и хруста в грудной клетке.       Юнги невыносимо от мыслей о будущем и от того, что вокруг вновь будут парочки, но теперь они будут бесить и угнетать ещё сильнее. Раньше всё было серое и бесцветное, и Мину было даже почти комфортно в своей чёрно-белой бинарности. Но теперь краски появились, зажгли всё внутри него и распалили, а их источник — будет недоступен, и это ломает гораздо больнее стабильной угрюмости.       — Пора ехать, — через силу хрипит Юнги.       — Давай без долгих прощаний, — отзывается Чимин. — Я не выдержу. А ещё: не оглядывайся. И я не буду. Смотреть в спину хуже, чем в пустоту.       Мин крошится от таких слов, ему никогда не хотелось бы их слышать, но приходится кивнуть. Приходится взять сумки и спуститься в метро, доехать до аэропорта и ненавидеть билеты в кармане, паспорт, таблицу с рейсами.       А больше всего ненавидеть сегодняшний день.       Они встают перед стойками регистрации и болтают ни о чём, не решаясь перевести разговор на пугающую тему. Они обсуждают погоду, новый цвет стен в аэропорту, музыку, токийские улочки, всё, что угодно, только не приближающееся с каждой секундой прощание и расставание.       Но, сколько бы они ни оттягивали, время ждать не умеет.       — Иди. Опоздаешь, — тихо произносит Пак и прячет взгляд в полу.       Юнги аккуратно приподнимает его лицо за подбородок, смотрит бесконечно долго в глубины тёмно-карих глаз, зарывается пальцами в пастельно-розовый, выключает реальность и целует. Так целует, будто через секунду он умрёт. Будто следующей минуты не существует, словно там — чёрная пустота и бесконечный кошмар, перед которым у Мина есть последний шанс испытать счастье.       Чимин больно сжимает его губы своими, кусает и обводит языком, и в этом во всём — столько душераздирающего крика, что Юнги уши закладывает.       Пак отрывается, шепчет:       — Иди, — а Мин инстинктивно тянется вперёд, не в силах отпустить.       — Не хочу, — отвечает Юнги и прижимает к себе крепче.       — Пожалуйста, — говорит Чимин сорвавшимся голосом. — Иди.       Мина словно кто-то бьёт по голове. На задворках сознания, залитого и затопленного эмоциями, остались логика и осознание, которые говорят отпустить. Потому что по-другому никак. В противовес его чувствам тупое «надо», разрушающее всё в пух и прах.       И Юнги отпускает.       — До встречи, Чиминни, — шепчет и не верит, что это мгновение настало.       — До встречи, — кивает Пак и делает шажок назад.       Юнги резко разворачивается и идёт к стойке регистрации. И, как младший и советовал: не оборачивается, разламывая взглядом напольное покрытие. Хочется сорваться обратно, опоздать на всё на свете, вылететь из университета, разругаться с родителями и не видеть больше никогда родную Корею, потому что теперь его дом там, где есть Чимин. А Чимин остаётся в Японии.       Впереди разворачивается чёрная дыра, Мин прожигает глазами травящую душу сапфировую розу на своём запястье и ему вновь невыносимо хочется закрыть её напульсником. Лишь бы не вспоминать каждый раз, что его счастье остаётся в другой стране.

***

      — Люблю тебя, — говорит Юнги и привычным движением, словно от нечего делать, большим пальцем нежно проводит по прекрасной сапфировой розе на своём запястье. Она ввергает в отчаяние, но одновременно с этим даёт надежду и помогает жить.       — И я тебя, — отвечает ему Чимин, улыбаясь на экране минового ноутбука. — А ещё, я безумно скучаю по твоим прикосновениям.       Юнги слегка смущается, вспоминая, как они проводили время, и вздыхает.       — Скоро увидимся, Чиминни. А так как я, Намджун и Хосок планируем перебраться в Японию на время, пока ты не закончишь институт, мы теперь не расстанемся, по крайней мере, в ближайшие пару лет, — на этих словах Пак чуть слышно томно выдыхает и нетерпеливо прикусывает губу. — Мы тем временем будем работать с отцом Чонгука. Мелкий был прав: продюссер в восторге с наших треков, я до сих пор не верю, что мы завтра подписываем контракт, и он лично берёт нас под своё крыло.       — Всё так чудесно, что мне порой кажется, что это сон, — задумчиво произносит Чимин. Он хочет сказать ещё что-то, но Юнги слышит отдалённый, такой знакомый, птичий свист, служащий Паку звонком, и тот спохватывается: — О, у меня клиент пришёл! Я побежал. До завтра, хён!       Картинка сворачивается, и Мину кажется, что он у него из спины только что выросли крылья.       «До завтра, хён!» — проговаривает Юнги в своей голове и глупо улыбается, почти физически ощущая, как завтра обнимется со своим счастьем и останется с ним на долгие месяцы.       От нахлынувших чувств его ударяет сильное вдохновение. Он открывает файл с незаконченной песней, в которой доработать осталось буквально чуть-чуть. Как назвать — понятия не имеет, потому что она посвящена Чимину, и слишком сложно в слове или короткой фразе выразить весь тот эмоциональный водоворот, что Мин излил в нотах и рифмах.       В конце концов, Юнги останавливается на «П.Ч.». Безлико для аудитории, но для него самого в этих двух буквах, образующих инициалы, смысла хоть отбавляй.       Этот трек — его ода и серенада, его улыбка, его причина для счастья.       Юнги двадцать два. Сегодня ровно два месяца, как он нашёл своего соулмейта. И ровно два месяца, как он тонет в собственной любви, без шанса когда-нибудь из неё вынырнуть.

О тебе, о тебе с утра до ночи Шелестит на деревьях листва. О тебе, над открытыми окнами, Оставляя след в белом пуху, плывут облака. О тебе, над открытыми окнами, Оставляя след в белом пуху, плывут облака. О тебе, дождь с грозой вечный спор ведут, Звезды падая с неба сгорают и вновь зажигаются. О тебе, с гор лавины несутся вниз И у самой земли, не касаясь ее, рассыпаются. О тебе, с гор лавины несутся вниз И у самой земли, не касаясь ее рассыпаются. Сергей Бабкин — «О тебе».