Сапфировый

      В салоне Сокджина парни, естественно, задерживаются. Потому что старшему необходимо несколько раз взъерошить ярко-красные волосы Тэхёна (будто он не занимался этим вчера), потыкать его и пощекотать, что-то негромко спросить, а потом бесцеремонно впиться в губы, обнимая за талию.       Чимин, впрочем, привык, поэтому, заведомо зная, чем кончится посещение салона, садится в углу помещения и выуживает из сумки блокнот — своего вечного спутника. Открывает на странице со скетчем парочки перед ним, что постепенно рисуется уже как недели две, выковыривает из пружины, скрепляющей листы, карандаш, и чиркает им по бумаге, добавляя детали.       Серёжка в покрасневшем от смущения ухе Тэхёна, завитки татуировки на шее у Джина и на руке у младшего, сумка у стены и… стоп, это что, виски? Три бутылки виски?!       — Хён, пить на работе нехорошо, — замечает Чимин, предварительно прочистив горло, как только влюблённые, наконец, отстраняются друг от друга.       Старший вопросительно поднимает бровь, и Пак взглядом указывает на алкоголь на полу, педантично выставленный в ровный рядок.       — А, это не мне. Точнее, не только мне. Тут один парень прилетает… Мой лучший друг. И мы будем… м-м-м… мило беседовать и смотреть фильмы.       Чимин вновь кидает взгляд на три бутылки крепкого напитка и иронически усмехается.       — Если вы собираетесь всё это выпить за один вечер, фильмы вы будете смотреть в больничной палате.       — А никто и не говорит, что это всё на один день, — спокойно замечает Джин.       Пак фыркает в ответ и возвращается к рисунку, думая о том, что пора бы уже идти домой, как в прихожей слышится звук колокольчика, оглушающий грохот и тихое шипящее: «Бл-лять». А затем:       — Ну и мерзость, Ким Сокджин!       — А вот и он, — бормочет Джин и с усмешкой смотрит на кого-то в дверном проёме, кто в поле зрения Пака не попадает. Парень добавляет громче, чтобы его собеседник услышал: — Что, мне теперь нельзя обнимать собственного соулмейта?       — Можно. Но не при мне. При мне ты будешь обнимать только во-о-он те бутылки.       Незнакомец, наконец, входит в комнату и вниманию Чимина предстаёт небольшого роста, худой, одетый во всё чёрное паренёк, с бирюзовыми волосами. Он кидает на Пака быстрый равнодушный взгляд и еле заметно кланяется в знак уважения и приветствия, а затем снова переключает всё своё внимание на Сокджина. Друзья здороваются за руку и говорят о чём-то, но Чимин ничего из этого не слышит.       Его словно молнией бьёт, и он, боясь не успеть запечатлеть все детали, кидается рисовать, где-то фоном ощущая странность и абсурдность своего поступка. Чёткими и быстрыми линиями он делает набросок незнакомого парня, похожего на фарфоровую куклу, который почему-то кажется слишком красивым и слишком удивительным. Взъерошенная макушка, растрёпанная чёлка, небольшие глаза, в которых читается несвойственная его годам мудрость. Тонкие изящные губы, аккуратная линия подбородка, блестящая кожа.       Чимин очарован. Чимин карандашом водит, как сумасшедший, как вдруг, сквозь пелену белого шума, до него доносится чьё-то бухтение и повторение его имени.       — …станешь когда-нибудь улетать в космос или нет?!       Пак словно от сна какого просыпается, и, быстро-быстро моргая, анализирует происходящее вокруг. В руках — скетч парня, которого он видит от силы минут пять, а напротив — уставившиеся на него три пары глаз. Одни сморят изучающе, из-под бирюзовой чёлки, другие — иронично, а третьи сверкают наигранным дружеским раздражением.       — Доб-ро-е ут-ро, — нараспев произносит Тэхён. — Пошли, нам домой пора.       Чимин запоздало кивает и кидает в сумку принадлежности для рисования. Младший звонко чмокает Сокджина в щёку, отчего Пак и парень с бирюзовыми волосами синхронно вздыхают. Друзья выходят из помещения и Чимин, растворяясь в тэхёновой болтовне, обещает себе обязательно спросить у Джина о том, кто этот незнакомец. И есть ли у него цветок на запястье.

***

      Чимин почему-то невероятно нервничает, когда берёт в руки телефон и открывает мессенджер.       «Так, окей, это просто друг Джина, ничего такого», — думает он, нервно прожигая взглядом их недлинную переписку с Сокджином. Jiminni95 что это за красавчик был сегодня в тату-салоне?       Слишком вульгарно и нагло. Пак стирает и решает попробовать ещё раз. Jiminni95 чё за парень с бирюзовыми волосами?       Не так непринуждённо. Jiminni95 не мог бы ты познакомить меня с тем твоим другом?       Чимин смотрит некоторое время на сообщение и взрывается.       «О боже, Пак Чимин! — раздражённо думает он, обращаясь к самому себе, в очередной раз стирая набранный текст. — Это, блин, просто сообщение, чёртов ты придурок, почему так сложно написать что-то внятное?» Jiminni95 прости, что беспокою, но не мог бы ты сказать, какой цветок на запястье у твоего друга?       Он отправляет сообщение, прежде чем находит в нём очередной изъян и отвлекается, листая ленту в соцсети, чтобы меньше нервничать.       Телефон тренькает спустя минут пятнадцать, и Чимин, с непривычной для него торопливостью хватает его и открывает приложение. worldwide_handsome у него чёргый цветок.       Внутренности Пака свинцом ухают куда-то вниз, и на него почему-то наваливается невыразимая грусть. Очередной провал. Очередное разочарование. Очередное разрушение его надежд. worldwide_handsome а что, Юнгз тебе так понравился? могу познакомитб ;) Jiminni95 можно       Чимин отправляет это без былого запала и волнения. Парень всё ещё кажется интересным, с ним хочется общаться, но…       Пак не замечает, как по щекам начинают сползать слёзы. Он в раздражении откидывает телефон на кровать, закрывает лицо руками и даёт волю чувствам. Чимин плачет громко и навзрыд, потому что устал. От одиночества, от парочек вокруг, от того, что каждый уже, кажется, встретил своего предназначенного, а он всё ещё один — маленький и сломленный, где-то посреди этого отвратительного сладко-розового мира.       И совершенно никому не нужен. Даже собственному соулмейту.

***

      Сокджинов телефон звенит, оповещая о пришедшем сообщении, и Джин проверяет его, как только Юнги ненадолго отлучается в туалет. Чиминов вопрос его удивляет и одновременно расстраивает. Парня жалко, почти так же, как и Мина, если не больше. Потому что Юнги надежду потерял давно и делать ничего не пытается, а Пак, словно птица в клетке, бьётся и мечется, но совершенно безрезультатно. Мин рядом с прутьями просто сидит. Чимин же о них ломает кости.       Джин, будучи уже нетрезвым, еле-как попадает по клавишам и боготворит Т9, который превращает «поерпылсф» в «понравился». После сообщений младшего ему думается: «А ведь он никогда не показывал мне свой цветок, хотя столько лет дружим. Надо будет узнать».       — Хватит строчиться со своим пацаном, возвращайся ко мне, — Юнги подходит как-то слишком тихо и незаметно, поэтому Сокджин вздрагивает и благополучно роняет телефон.       — Какой-то ты дёрганный, чувак…       — Это не я дёрганный, — со вздохом отзывается Ким, наклоняясь за мобильником. — Это ты больно скрытный, — Мин в ответ на это кивает головой и тянет: «Да-а-а», вкладывая в эти движения и слова столько сарказма, что Джину аж тошно. — И, если что, я не с Тэхёном переписывался.       — Опа! А с кем же?       Сокджин сдувает с телефона пыль и откладывает его на стол.       — С другом его. Он, кстати, хотел бы с тобой познакомиться.       — Неждан, — удивлённо отвечает Юнги, приподняв брови, и разливает по бокалам ещё виски. — Ну, почему бы и нет. Он показался мне интересным. Я не против.       Друзья чокаются и выпивают, после чего Сокджин спрашивает, как бы ни с того, ни с сего:       — Кстати, Юнгз. Я никогда не видел твою метку…       Мин при этих словах мрачнеет моментально, но ничего не отвечает. Лишь молча стягивает с запястья напульсник, понимая намёк, и говорит, пытаясь казаться равнодушным:       — Ничего особенного.       Джин смотрит на мелькнувшую перед взором чёрную розу (Юнги почти сразу же надевает браслет обратно), смутно ощущая странное дежавю, будто бы он где-то этот цветок уже видел.       «Я слишком пьян», — вскоре объясняется он сам с собой, отгоняя непонятное, дурманящее разум, чувство.       Он отмахивается от мысли, как от назойливой мухи, а вскоре и вовсе её забывает, погружаясь в непринуждённую болтовню со своим другом, пока в нескольких километрах от него, в своей квартире, плачет Чимин, ненавидяще разглядывая свою тёмно-сапфировую розу, точь-в-точь такую же, как и на запястье Мина.

***

      Юнги просыпается лишь к обеду и с сонным усталым кряхтением шарит рукой рядом с кроватью, наощупь пытаясь отыскать приготовленную заранее бутылку воды. Сокджин на соседней кровати умиротворённо посапывает и расставаться со сладкой негой царства Морфея даже не собирается, а это значит, что никто не сможет остановить Мина от безрассудных и спонтанных поступков.       Он пьёт воду, смачивая пересохшее горло, и копается в лабиринтах затуманенной памяти, выискивая там вчерашний вечер и их разговор о том пареньке, друге Тэхёна, который почему-то совершенно неожиданно захотел познакомиться с ним, Юнги.       Фанат что ли?.. Хотя откуда ему взяться в Токио?       Странно. Очень. И именно поэтому Мин с ним встретиться и собирается. Прямо сейчас. Юнги благодарит себя за то, что вчера допёр записать адрес художественной студии, в которой работает парень, а также часы её работы.       «Художник, значит, — мямлит про себя Мин, вставая с кровати. — Любопытно».       Через час блуждания по токийскому метро и три пересадки, Юнги, наконец, с горем пополам добирается до серой, ничем не примечательной многоэтажки, неподалёку от изящного и красивого здания университета искусств.       «И куда я, чёрт возьми, попал» — думает почти успевший пожалеть о своём спонтанном поступке Юнги, вглядываясь в молочно-серое небо, грозящее с минуты на минуты расплакаться и залить полгорода, оставляя затем за собой приятный запах мокрого асфальта; как вдруг Мин замечает небольшую яркую табличку около одной из дверей, гласящей о том, что в этой квартире находится студия художника-портретиста, предоставляющего свои услуги. В окошке рядом виднеются поражающие своей реалистичностью портреты, а перед ними — прайс. Цены совсем низкие для такого уровня мастерства и прямо пропорционально зависят от формата холста.       Градус любопытства Юнги увеличивается буквально с каждой секундой и он, предварительно сняв наушники и выключив музыку, нажимает на кнопочку звонка. Слышится птичий свист, служащий оповещением, затем чей-то топот и возня, вскоре дверь открывается, и перед Мином предстаёт паренёк в большой уютной толстовке с красноватыми заспанными глазками и бледно-розовыми взлохмаченными волосами.       — Привет, — хрипит Юнги окаменевшему художнику. — Пак Чимин, верно? Я Мин Юнги. Нарисуешь портретик?       — Д-Да, — запоздало отвечает парень, смотря на него со странной смесью радости, удивления и грусти во взгляде, и медленно кивает. — Проходи.       Мин замечает, что он какой-то меланхоличный и медлительный, совсем не такой, как вчера. А ещё красивее гораздо. Потому что не мельком, а вблизи и наедине, без отвлечения на других. Особенно Юнги губы привлекают, очаровательно-пухлые и какой-то совершенно невероятной формы, что кажется, будто она была достигнута с помощью макияжа.       Мин разувается, снимает куртку, проходит внутрь и садится на указанный Чимином стул посреди комнаты. Пока парень готовится, Юнги с интересом оглядывается, и ему вдруг впервые за долгое время становится невероятно уютно, парадоксально в той квартире, в которой он находится впервые в жизни. У Чимина как-то всё просто и недорого, но миленько и со вкусом. Маленькое окно с небольшим растением с широкими тёмно-зелёными листьями на подоконнике, мольберт и поражающее количество запятнанных разноцветными кляксами коробочек с красками рядом с ним. Тут же тумбочка, а на ней: органайзер с карандашами, кучка ластиков всех форм и размеров, разнообразные кисточки и большущая кружка с ароматным ягодным чаем. Сзади — однотонная ширма, служащая художнику фоном, а за ней виднеется кровать, напоминающая гнёздышко, с обилием подушек и клетчатым пледом. Пахнет малиной, красками и лёгким фруктовым ароматом чиминового шампуня.       И Юнги почему-то, абсолютно беспричинно, до невозможного хорошо. Словно он только сейчас оказался на своём месте. Словно он именно там, где надо.       Пак щёлкает выключателем, разгоняя пасмурный полумрак и садится наконец перед мольбертом.       — На каком формате? — спрашивает Чимин и ловким движением зарывается в волосы пятернёй, зачёсывая их назад.       — Самый маленький.       — А4, — кивает художник и выуживает из папки на полу листок, закрепляя его затем на мольберте. И снова звенит колокольчиком своего голоса: — Анфас или профиль? Ещё какие-нибудь предпочтения?       Юнги задумчиво прикусывает губу и выдаёт:       — Знаешь, что? Давай на твоё усмотрение. Волосы, главное, бирюзовыми оставь, — Мин усмехается. — А всё остальное — как хочешь.       Пак удивлённо приподнимает брови и коротко кивает. Хмурится, размышляя над чем-то, а потом включает лампочку над мольбертом, а верхний свет — наоборот, обратно выключает, погружая комнату в серость, и Юнги остаётся освещаемым лишь слабым свечением окна и тёплыми лучиками чиминового светильника.       Парень начинает шуршать карандашом, скользя по бумаге плавными движениями, напоминающими Мину колдовские. Впрочем, это сравнение вполне оправдано: для людей, далёких от рисования, на мольберте действительно творится самое настоящее волшебство. Чёрточки, штрихи и линии удивительным образом складываются в единую картину, поражающую своей красотой или реалистичностью, а порой и тем, и другим.       — Откуда ты знаешь Сокджина-хёна? — начинает разговор Чимин, не отвлекаясь при этом от рисования.       — Учились в одной школе, — отзывается Юнги. — А потом его родители двинули в Токио по работе. Ну и он вместе с ними, естественно. Но общаться мы, как видишь, не перестали. Раздолбаи должны держаться вместе, — Чимин на эти слова хрипло усмехается и качает головой. — А ты как здесь очутился?       Пак сосредоточенно поджимает губы, что-то стирает и поправляет, смотря то на рисунок, то на самого Мина, и только потом отвечает:       — Учиться переехал. Из Пусана. В университет искусств, на художественный. Мне всегда нравилась Япония, а ещё все дико нахваливали этот универ. Решил попробовать подать документы и поступил, — Чимин отхлёбывает немного чая и спрашивает: — А на кого ты сам учишься?       — Ну, я пошёл на экономиста, потому что заставили мать с отцом, — Юнги вздыхает, вспоминая своих непреклонных и во многом, по его мнению, несправедливых родителей. — Так-то я музыкой занимаюсь. Сочиняю и выступаю даже. Но, — он невесело хмыкает, — известным и успешным меня пока назвать тяжеловато.       Чимин хмурится, опять задумывается над чем-то и через несколько секунд осторожно интересуется:       — Дашь послушать что-нибудь?       Мин от такого неожиданного вопроса впадает в ступор. Ранее на его творчество, вот так вот, в простой беседе, никто внимания не обращал. Тем более в самом первом разговоре, через жалкие полчаса после знакомства.       Юнги выуживает из кармана телефон и включает пусть и старую, но, по его мнению, одну из своих лучших работ.       — Она называется «Любовь мертва», — негромко объявляет он и закрывает глаза, утопая в нотах и рифмах, что заполняют каждый уголок комнаты, разносясь из динамиков телефона.       Не удерживается: шепчет некоторые, особо режущие душу строки вслух, стучит ладонью по коленке в такт. Но когда распахивает веки, под конец композиции, — видит совсем не то, что ожидал.       Чимин что, плачет?       — Тронуло, — смеётся Пак, разряжая обстановку, и утирает с щеки слезу, негромко шмыгая носом. — У тебя потрясающие стихи, Юнги. И музыка.       — С-Спасибо. Рад, что тебе понравилось, — бормочет Мин, всё ещё удивлённый реакцией художника.       — Ты не пойми неправильно, — оправдывается парень. — Я просто… я уже очень долго ищу своего соулмейта, перепробовал буквально всё, что можно. Кстати, — он вдруг встаёт из-за мольберта и подходит к Юнги, — уж прости за неожиданность, но я думаю, что ты будешь не против. Может, у тебя есть знакомые с такой меткой?       Чимин задирает рукав длинного свитера и показывает Мину запястье.       И мир вокруг рушится.       Юнги бьёт молнией. У Юнги все внутренности переворачиваются, завязываются в узел, а потом через мясорубку проходят. В глазах темнеет, сердце агонизирует в горле, и кажется, что он сейчас выплюнет его ко всем чертям.       — Быть такого не может… — шепчет он, проводя пальцем по чиминовой метке.       — Ты знаешь кого-то?! — почти кричит Пак не своим голосом, и его рука начинает мелко дрожать от подступающего волнения.       Мин наспех стягивает с запястья напульсник, приставляет чёрную как ночь розу к другой, похожей вплоть до микронов и абсолютно ничего не понимает. Одинаковых чёрных цветков не бывает никогда, он это знал, ещё когда пешком под стол ходил. Человек с другой такой розой может родиться лишь тогда, когда сам Юнги умрёт.       — Как? — шепчет он исступлённо, продолжая сравнивать художества природы. — Как? О-Они же… чёрные… Я всю жизнь думал… — не договаривает, поднимает глаза на Чимина и плачет, впервые за несколько лет.       Пак нижнюю губу до крови искусал за эти жалкие несколько секунд, теперь она не нежно-розовая, а алая. У него перед глазами — длинный поезд всей его жизни едет, словно он умирать собрался, вот только в конце яркий фонарь не врезается в него и вечная тьма не наступает. Прошлое стирается в порошок, и это мгновение делит его жизнь на «до» и «после».       Художник резко дёргает Юнги на себя, тянет к окну, приставляет его запястье к самому стеклу и сипит, не в силах говорить громко:       — Они синие. Тёмно-синие. Сапфировые.       Мину каждое из этих слов свинцовой кувалдой по мозгам, до головной боли и раскрошенного черепа. До пятен ярких перед глазами. До спиралей искрящихся.       — Тёмно-синие, — зачем-то повторяет он, шокировано уставившись на розу, которую прятал от своего взора последние три года, как только увидел её цвет.       Проникновенно до дрожи и невероятно, хочется ущипнуть себя, но если это сон — Юнги просыпаться не хочет.       Лепестки действительно слабо отливают удивительным в своей красоте оттенком. Такой только где-то глубоко в море, куда человек не доберётся. Такой — поздно вечером, на затухающем небе, в жалких минутах до наступления полного мрака.       Юнги смотрит на это, и ему жарко до вспотевшей спины. Холодно до стучащих зубов. Тяжело, словно на шее висит цепь с прикреплённым к ней железобетонным блоком. И так легко, что он готов выпрыгнуть в окно и тут же взлететь, к облакам.       — Не ожидал, что мой соулмейт такой красивый, — мягко шепчет Чимин, всматриваясь в Мина с такой нежностью в глазах, что ею затапливает и дыхание сбивается. А ещё, — хихикает вдруг он, — ты похож на котёнка или бусинку, или и на то, и на то одновременно.       Пак подушечкой пальца касается кончика носа Юнги и улыбается широко-широко, как-то до удивительного солнечно, словно тучи на небе вот-вот разгонит. У Мина плывёт всё, фон в неестественном почти однотонном расфокусе, перед глазами только Чимин, который теперь почему-то кажется до коли в сердце родным и близким.       — Я… чёрт. Я думал, что ты мёртв. Все эти три года… — Мин говорит это и не верит собственным словам, не верит в то, из-за чего убивался последние тысячу дней своей жизни. — Какой же я придурок.       Всё кажется затуманенным, нереальностью, чем-то за прочным стеклом: видное, но недоступное и далёкое. Потому что сейчас, его прекрасный удивительный соулмейт стоит прямо перед ним. Юнги смаргивает слёзы и притягивает Чимина к себе, обнимая его, обретая нечто невероятно важное. Он словно бы не дышал все эти двадцать два года. Словно был лишён всех своих эмоций, и только сейчас ощутил всё и сразу. Увидел. Услышал. Почувствовал.       — Ты, наверное, должен ненавидеть меня, — бубнит Мин куда-то художнику в плечо. — Ты ведь искал, да? А я придурок. Идиот. Дур…       — Тихо, — перебивает Чимин и гладит Юнги по спине. — Не ненавижу. Думал, что буду, но… Это не твоя вина, окей? Мы встретились, и это единственное, что имеет значение прямо сейчас. А ещё, — он вдруг отстраняется и бесцеремонно ерошит миновы волосы, — голубой и розовый — моё любимое сочетание цветов.       Юнги это кажется глупым, но он улыбается и даже мысленно соглашается с парнем.       — Надо дорисовать портрет, — шепчет Чимин на грани слышимости и почему-то стоит ещё несколько секунд после этих слов.       Потому что отойти — слишком сложно. Отстраниться. Разорвать тактильную связь. Словно отпустишь, и они в прах рассыплются, и больше не смогут быть друг у друга, хотя обрели только что. Прошлое теперь — огромный страшный монстр и тот факт, что оба его пережили — кажется необыкновенным и диким.       Думается, что как только кончики их пальцев перестанут касаться друг друга — между ними молния ударит. И она бьёт, но только не в них, а где-то далеко и за окном.       Ливень топит улицы, а Юнги возвращается на стул посреди комнаты, и ему вдруг так спокойно становится, как никогда в жизни ещё не было, даже когда он спал крепким мёртвым сном после двадцати двух часов бодрствования. Надрывается гром, дождь громкий и оглушающий, небо кричит во весь голос. А в квартирке с запахом ягодного чая и слабым светом от лампы над мольбертом — умиротворение и тихий шорох чиминовой кисти.