шестнадцать плюс

— Че за хрень? У тебя вся галерея в моих фотках, — Пак приподнялся со скамейки возле уже закрывшегося кафе, широкими глазами рассматривая экран чужого телефона. — Хочу запечатлеть каждый момент с тобой, — Чонгук ясными глазами взглянул на Чимина, улыбнувшись его реакции. — Это так мило! — романтичная и любвеобильная сущность Тэхёна визжала от радости и восторга. — Я не знал, что ты можешь быть таким, Чонгук, — подметил Намджун, задумчиво посмотрев на ещё одну чересчур красивую пару этого вечера, помимо Юнги и Кима. — Становится прохладно, — Сокджин скрестил руки, укутывая нос в воротник шерстяного свитера. — Чонгук, ты с нами на такси или пешком пойдёшь? — Нет, ему надо зайти ко мне, — решительно сказал Чимин, лишь только что поставив в курс дела и самого Чонгука. — Ты же сам говорил, что хочешь забрать наушники, — обратился к нему Пак, заметив непонимающий взгляд. — А, точно, — вспомнил Чон и замолчал. — Тогда я вызываю, — Намджун достал телефон. Ветер безжалостно морозил щёки и кисти рук. За спинами продолжали слышаться громкие голоса мужчин, видимо, отдыхающих где-то неподалёку. — Скоро обещали снег, — мечтательно посмотрел в небо Тэхён, обожая зиму из-за своего дня рождения и за красоту спящей, укутанной в белизну природы. Он обожал новогодние праздники, посиделки у камина и украшенные светящиеся вывески с фигурками Санты-Клауса. Всё это вызывало в нём ощущения мистики, счастья и уюта, в которых он постепенно забывался. — Мы пойдём, — вдруг сказал замёрзший Чимин, слегка потянув Чонгука за куртку. — Пока, ребят, — Чон на прощание пожал руки, а через несколько секунд уже подъехала машина, в которую другие стремительно забежали, спасаясь от холода. До дома Пака они шли недолго, изредка спотыкаясь об бордюр в темноте. Погода была не столь замечательной, чтобы о чём-то беззаботно беседовать и лишний раз вдыхать ночной воздух, поэтому Чонгук и Чимин шли в полном безмолвии, но обязательно держась за руки и хотя бы как-то передавая друг другу частичку исчезающего тепла. Когда Чон шёл сзади, сквозь тьму любуясь на их сплетённые пальцы, в нём невольно происходила какая-то ядерная реакция с колоссальным выделением энергии и жара, отчего холод вскоре и вовсе перестал ощущаться. — У тебя нос красный, — рукой Чонгук тихонько коснулся кончика носа Чимина, пока тот открывал дверь. — У тебя тоже, — улыбнулся Пак, зашумев ключами. — Проходи. — А где твои родители? — Ночуют у друзей отца. Чонгук поставил обувь уже в привычное ему место, специально выделенное с того дня, когда он пришёл знакомиться с родителями Чимина. В тот день он волновался больше, чем в день теста по математике и постоянно поправлял волосы, ужасно боясь произвести впечатление какого-то мимо проходящего бомжа, взятого под опеку добрыми людьми. Взгляд отца Чимина показался Чону суровее взгляда его учителя по литературе, так что он весь скукожился, словно вмиг превратившись в мелкую крошку на обеденном столе. — Ну и? Твои наушники в моей комнате, — Чонгука вывели из прострации, случайно затянувшейся уже на минуту. — Понял. Он отыскал на столе красный провод, чувствуя слабый запах масляных красок, и кинул взгляд на незаконченную картину, засмотревшись, как в музее. — Это наше домашнее задание, — Чимин увидел открытую заинтересованность, начав снимать кофту и уже подыскав место, куда можно её положить, чтобы беспорядок смотрелся менее заметным. — Хорошо, что нам такое не задают, — облегчённо вздохнул Чон. — Как твоя лодыжка? — Уже неделя прошла. Всё нормально, — он замотал наушники на кулак и аккуратно сложил в карман. Пару секунд Чонгук максимально сдержанно смотрел на то, как Чимин раздевается. — Ну, я пойду. Чон не стал говорить, что от увиденного у него неплохо так помутнело в глазах и что, кажется, утром придётся пить аспирин не только от похмели, но и от развратных снов, которые сегодня ему заранее обещали присниться и уже весело махали ручкой из-за угла. Настроение было чем-то похожим на «ну вот, сегодня опять дрочить», и Чонгук встал перед выбором: встать и уйти, либо встанет то, что не следует. Чимин всё прекрасно понимал, зная своего парня как пять пальцев, но вопреки этому продолжал изучающе наблюдать, как за какой-то подопытной мышкой. Уже почти повернув ручку двери, Чонгук остановился. — Ты опять испытываешь меня, да? — низким голосом прошептал он, будто от злости, когда сбоку увидел, как Чимин с усмешкой на него поглядывает. У него все органы внутри переворачивались от возбуждения и делали невъебенные трюки и сальто, чему позавидовал бы любой акробат. Крепкие руки дрожали и потели, как и всё тело, будто в стоградусную жару. Подлей сейчас бензина — Чонгук бы с лёгкостью загорелся и без всякой спички. — О чём ты? — по-детски невинной улыбкой улыбнулся Чимин, расстёгивая тёмные джинсы, но так и не успев снять их, упав на постель. — Тогда я просто изнасилую тебя, — Чон начал в спешке чуть ли не рвать с себя одежду и смотреть сверху столь сильным и пронзающим взглядом, будто направляя остриё тысячи кинжалов на одного безоружного Чимина. — О нет, — наигранно восклицал тот и смеялся, неподвижно расположившись на кровати и с диким вожделением выжидая, когда Чонгук уже разденется и наклонится над ним. Чимин думал, что игра, завораживающая все нервные клетки, ещё будет продолжаться и что Чонгук будет ломаться, сдерживаться и метаться из стороны в сторону. Но подобного не произошло, и вместо этого Чонгук резко опускается, нависая сверху и не давая Чимину шанса даже произнести звук. Он зажимает простынь прямо возле уха Чимина и, оскалившись, как голодный волк, целует Пака так, что все его мычания моментально заглатываются, затыкаются грубо и бесцеремонно. Пак принимал ласки, и в Чоне то гасло, то возрождалось желание плакать от радости, дыша в его шею. Он, словно само воплощение жадности, мысленно просил ещё и ещё, одновременно с этим бескорыстно и честно отдавая в эти поцелуи абсолютно всё, что он имел. Самое лучшее в нём прямо сейчас полностью принадлежало только Чимину, только для него оно продолжало существовать и для него столь долго хранилось. Так что остановившись, Чонгук, опустошённый до своего конечного предела, просто-напросто бы упал на землю от наступившего морального бессилия и истощения. Обычная человеческая похоть медленно превращалась в маниакальное стремление воссоединиться друг с другом в нечто бесконечное и ментальное, во что-то, что выше всей действительности, что сильнее притяжения и горячее земного ядра. Оно должно было стать тем, что спустя века не способно было бы разрушиться и отдалиться. Всё было совершенно едино. Абсолютно всё: желания, чувства, кровообращение, биение сердца, мысли и ощущение внеземной любви. Планеты в голове Чонгука перестали крутиться вокруг Солнца и теперь полностью сбились со своих орбит, отыскав в безграничном пространстве нечто более важное и необходимое для тепла — касания Пак Чимина. Он проходил пальцами каждую родинку и изгиб Чонгука, поглаживал выпирающие рёбра и, вдруг задевая соски, тянул уголки губ прямо в момент поцелуя. Он был так счастлив от осознания своей нужности, от осознания того, что он тоже, оказывается, является тем, кого настолько безмерно и искренне могут любить. Той безграничной и светлой любви, которую дарит ему Чон, хватило бы на несколько десятилетий, а то и больше. Но неожиданно для Пака и для всего человечества Чонгук грубо переворачивает его на живот, прижимая чужие дрожащие кисти рук к смятой постели. Чимин внезапно дёргается и чуть сжимает зубы, когда Чон напористо покрывает тёплую спину кроткими поцелуями, ежесекундно заставляя Чимина покорно под ними прогибаться. Чонгук стягивает с него боксеры, почти разрывая их, и тот довольно улыбается, даже не замечая, как в порыве жаркой страсти его мягкую кожу неприятно кусают и сразу же осторожно облизывают в знак глубочайшего извинения. Чимин старался не сопротивляться, в то время как Чон нетерпеливо скидывал с кровати ненужные вещи, рывками бросал их в сторону и, проведя рукой вниз, властно сжал до боли чужие ягодицы так, что кожа немного побледнела, а потом начала безостановочно краснеть и пылать, вздрагивая от шумных шлепков. У Чимина всё тело знобило, и в эту секунду он терял сознание похлеще, чем со всякими метамфетаминами. Наркотическое опьянение показалось бы ничтожеством по сравнению с тем, в какое состояние его вгонял Чонгук. — Потерпишь немного? — хриплым, почти пропавшим от волнения голосом спросил Чон, жарким и сбитым дыханием обжигая кожу. Чимин раскрыл глаза. А Чонгук, улыбаясь шире, чем чеширский кот, не спеша потянулся к приоткрытым губам озадаченного парня, погладил их плавно и нежно холодными пальцами, спустя мгновение резко засунув в рот. Невозможно было описать, что испытывал застывший и потерянный Чимин, наполовину невменяемый и принявший предобморочный вид, когда Чонгук с довольной ухмылкой вытащил пальцы, тянущие ниточку слюны. — Ч-что? — на выдохе сказал Чимин, внутри которого произошёл мини-апокалипсис. Он сам был не до конца уверен в том, что сейчас услышал, но Чон доказал ему, что это всё реальность, приблизившись и робко прошептав: — Просто побудь сегодня послушным. Он без предупреждений проник внутрь Чимина одним пальцем, не дав даже одуматься, отчего тот неожиданно вскрикнул, по инерции тут же закрыв рот рукой и пустив мелкую слезу от боли. — Блять, — пробормотал он в ладонь сквозь сжатые зубы, зажмурив глаза. Чонгук упорно искал нужную точку, обязанную принести наслаждение, крепко заламывая руки Чимина у него за спиной, дабы не дать рыпаться и отстраняться, заглушая свои крики. Но тот, казалось, уже и не мог этого сделать, будучи не в себе от жгучих и неприятных ощущений, будто ему проникали не в анал, а в самое укромное место своей ещё оставшейся гордости. — Убери, Чонгук, — он не мог внятно говорить и лишь мычал, прикусывая губы. — Вытащи, блять! — он никуда не мог от этого деться, и поэтому бился в истерике, но каждое его новое движение лишь помогало Чонгуку ускорить процесс. Он вскоре нашёл и нажал чуть поглубже, отчего Чимин так яро застонал, что Чонгук посчитал это непременно наилучшим звуком, услышанным в своей жизни. Когда Пак дёрнулся, словно в предсмертной конвульсии, другому пришлось невольно убрать руку, всё ещё пребывая в высшей степени эйфории от чужих стонов. — Что ты творишь? — Чимин, весь дрожащий, обратился к нему, повернувшись на спину. — Ну ты же хотел переспать со мной, — Чон наклонился к покусанным губам и слегка, почти незаметно начал целовать их через каждое сказанное слово. — Или уже не хочешь? — Я буду сверху, — сказал Чимин с толикой самого малого сомнения, совершенно неосознанно поддавшись напору самоуверенного и неприступного Чон Чонгука, заранее решившего всё за них двоих. — Конечно, будешь, — Чонгук его как-будто даже и не слышал, продолжая удерживать Пака и раздвигать в стороны его содрогающиеся колени. — В другой раз, — он смахнул чёлку и начал медленно ему отсасывать, пока Пак всех на свете проклинал и тут же сбивался с собственных раздумий, уже второй раз мысленно вручая Чону кубок за лучший минет в мире. Он никогда не искал в ком-то опору, поддержку и всю жизнь готов был скитаться в одиночестве, со стороны наблюдать за моральным падением других, презирать слабость, ненавидеть бесхарактерных и слабовольных людей. Чимин всегда оставался сильным, равнодушным и непоколебимым, так что тяготы и проблемы не пугали его, не останавливали и лишь казались некой обязательной составляющей всего глобального механизма под названием «жизнь». Но сейчас он дал слабину, забылся и трепетно растаял под Чонгуком, за что в любой другой момент ему стало бы до одури стыдно, до одури обидно за разрушенные барьеры и за свою слабость. По какому-то мимолётному щелчку, подобному взмаху хрупкой бабочки, этой брони просто не стало, и весь мир стал отождествляться одному лишь имени, слившись с ним в единое пространство, внутри которого Чимин был обессиленным и совершенно безрассудным и в котором из всего населения Земли в его жизни имел значение только один человек. В новом и выдуманном мире раздаются любовные стоны и мечет искры пылающая страсть, сжигая дотла каждую деталь. Там океаны воссоединились и безжалостно утопили в своей глубине всё ненужное, фальшивое и до отвращения бессмысленное. Всё это было сном, который не хотелось прерывать и ради которого ты готов умереть, чтобы хотя бы один раз увидеть его снова. Чон целует Чимина в губы, целует и ещё раз целует, будто в этом сейчас его единственное предназначение. Будто нет мечты сильнее, чем поцеловать его, и каждый миг — очередная доза для того, чтобы в конце концов убить всё, что живёт в нём, в наказание за беспомощность перед усиливающимися желаниями. Чимин чует, как боль со временем утихает, Чон неторопливо растягивает его, а голова кружится по всевозможным траекториям. Может, этому способствует и алкоголь, который сегодня сыграл огромную роль, заставив Чимина принять свою тяжёлую ношу пассива. — Поднимись и раздвинь ноги, — Чонгук пытался устроиться поудобнее, но слишком зажатое положение Пака мешало ему во всём. — Расслабься. — Не могу, — тот всё ещё нелепо себя ощущал и избегал чужого взгляда, словно провинившись в чём-то. — Я прошу тебя. Ты же доверяешь мне? Наступила пауза. Чимин уже знал, что через пару секунд Чонгук твёрдо намерен войти и что ему придётся упереться локтями и прогнуть спину настолько, насколько это реально. Но готов ли сам Чимин? Готов ли он осознать происходящее? Бабочки внутри него так бешено порхали, будто схватив ножи и начав распарывать живот, потом насмерть разбиваясь друг об друга. А в области солнечного сплетения доносилось глухое и щекочащее «люблю», сладкой жидкостью растекаясь по артериям, венам и доводя до лёгкого озноба. Жар от тела напротив расплавил почти весь лёд, что так долго окутывал сердце Чимина, превратив в место холоднее Южного полюса. — Доверяю, — прерывисто дыша, Чимин затуманенными и встревоженными глазами посмотрел на Чона из-под мокрой чёлки, натянув слабую, но счастливую улыбку. Морально он был готов, но, мельком увидев стояк Чонгука, немного занервничал и, мягко говоря, прихуел в предвкушении того, что его ожидает. Пробормотав неслышно: «Ну пиздец», он неуверенно встал в коленно-локтевую и заранее схватился за простынь, услышав довольные и восхищённые вздохи сзади. У Чонгука от подобного ракурса чуть не случился инсульт, но кровь, благо, поступала в противоположную сторону, и он грубо притянул к себе чужие бёдра, вырвав из Чимина глухой стон. Пак надеялся лишь на то, что Чонгук будет ласков, иначе ему разорвать Пака до самых трещин, как нехер делать. Чон несколько секунд копошился, на что Чимин уже был готов спросить, долго ли ещё тот собирается залипать на его задницу, но мгновенно прикусил себе язык, когда Чонгук не торопясь вошёл в него наполовину, и звёздочки перед глазами обоих начали безжалостно резать роговицу. Чимин вкушал удовольствие только от того, как Чонгук плавно двигается сквозь полузакрытые веки, стараясь не навредить и сосредоточиться исключительно на ощущениях под звуки пошлых ударов ягодиц, бьющихся об его бёдра, точно усиливающих толчки, на миг возвращающие Чимина в действительность и не дающие потерять сознание от переизбытка стольких блаженств, перемешанных с болью. Он чувствовал близость Чонгука каждым своим атомом и боялся, что за всем этим неизбежно последует огромный взрыв, способный расплющить его органы на мелкие куски. Длинная серёжка била Чимина по щеке, а колени подрагивали от чересчур сильной опоры на твёрдую кровать, и каждая новая попытка сделать глубокий вдох становилась невозможной, так как Чонгук не прекращал двигаться ни на секунду. Он совершенно не жалел Чимина, который на данное время считал себя актёром самого жёсткого порно и мысленно посочувствовал всем, кого до этого называл «тупой подстилкой», так славно под ним извивающейся. Страх сменялся наслаждением. Чон смотрел сверху, как Пак двигается уже совершенно спокойно, пытаясь доставить себе больше удовольствия, и Чон ногтями начал впиваться в его талию, приближая к себе, практически толкая, чтобы насадить по само основание. — По-жалуйста, е-щё, — жалобно стонал Чимин, и сдавленные, надрывные вздохи периферией разлетались по постели, по стенам, по клеткам кожи Чонгука. Он с радостью наращивал темп, разбивая вдребезги строптивую натуру Чимина, до сих пор будучи никому не подвластной, и смело танцуя вальс на её уродливых обломках. Чонгук уже победитель, без сомнения. Наклонившись ближе и выдыхая горячий воздух в шею поглощённого экстазом Чимина, он шептал всякие сладкие выражения, незаметно переходя на грубости подобно:«Хочешь ещё, сучка?». И да, Чимин не скрывал того, что хотел, поэтому отчаянно просил больше, просил ни в коем случае не останавливаться, даже если ворвутся грабители и приставят к виску дуло пистолета. Чонгуку категорически нельзя было останавливаться сейчас. И Пак так сильно старался не потерять сознание, сжимая до хруста пальцы на руках, больше не выдерживающих томных стонов Чонгука и начавших дрожать, вскоре намереваясь оставить Пака лежать без движения. Вытягивая шею, ласкаемую заботливыми поцелуями, Чимин открывал чудесный вид на острую линию подбородка, с которого небрежно стекали капли пота. Чонгуку можно было всё. С ним было приятно в любом месте. В любой день. В любой позе. В его крепких объятиях, в плавных касаниях с виду грубых рук, бережных до невозможности, Чимину так хорошо было чувствовать защиту, свою отчасти беспомощность. Он бесстыдно себя отдал, бесстыдно через себя переступил, получив самое ценное вознаграждение. Дыхание напрочь сбилось, а сердечный ритм превысил уже давно превышенную норму, мышцы содрогались и отказывались подчиняться телу Чимина, но он сквозь где-то в глубине запрятанные силы продолжал держаться, пока Чонгук жёстко и нагло выбивал из-под него абсолютно всё, на что он мог до этого опереться. Чон, с детства занимающийся спортом, был явно выносливее, чем Чимин, и тот, конечно, думал, что с ним будет немного трудновато, но теперь в полной мере осознавал, каково быть под Чонгуком. Он то любовно лелеет, то через миг зажимает Чимину рот, слыша лишь неразборчивые маты и возбуждаясь от чужого гнева, будто злое и дикое животное посадили на цепь и заставили слушаться. Чимину не хватало только ошейника, чтобы совершенно точно походить на домашнего питомца Чона, с которым тот делает всё, что вздумается его извращённому воображению. — Сука, — Пак пытается укусить руку Чонгука, не желая выступать здесь в роли бесправной проститутки, на что тот лишь выдаёт лёгкий смешок. — Я убью тебя когда-нибудь. — Тихо, — Чон зажал волосы на его затылке, заставив смотреть прямо и не вертеться. Он уже на пределе, поэтому толчки становятся более глубокими и не такими частыми. Пак больше не выдерживает, как и его отныне полусломанная кровать, которую Чонгук, между прочим, тоже не пожалел. Жидкость полосами мягко и не спеша начала растекаться по красным от ударов бёдрам прямо на постель, и Чон упал на Чимина, зажав в объятиях и дыша так, словно скоро откинется. Чимин решил вообще не шевелиться и постараться прийти в себя, чувствуя, как внизу что-то липкое и влажное уже полностью размазалось по его коже и по простыне, которую после этой ночи сто процентов придётся отстирывать. Спустя несколько минут секса с Чонгуком Чимину мерещилось, что он пробежал километров тридцать, как минимум, и сейчас хоть пытайте его — ему уже ничего после этого не страшно. — Это было ахуенно, — Чонгук подал признаки жизни только через некоторое время своего отдыха на спине Чимина, уже представившего себе, как вскоре неумолимо начнёт ныть и болеть задница. — Похоже, я завтра не смогу даже встать, — Чимин и сейчас боялся сделать лишнее движение, какая речь могла идти о завтра? Чонгук его нехило так поставил на место и показал, как надо действительно трахаться. Всё остальное, что было у Чимина до него, — детский лепет. Ему никогда не казалось, что его в один момент возвысили над всеми остальными на планете и одновременно избили, словно какого-то пленника. — Прости, солнце, — Чон поцеловал его румяные щёки и, осознав свою вину, робко погладил то место на голове, откуда до этого чуть ли не вырывал целые пряди. — Я так долго терпел. Прости, — голос становился тише и тише, растворяясь где-то в глотке, внутри которой он ощущал горечь от стыда. — Всё хорошо, — Пак еле поднял руку и еле дотянулся ею до лица Чонгука. — Я люблю тебя, слышишь? — закрыв глаза, он начал потихоньку засыпать со счастливой улыбкой и всё размереннее дышать, наконец дойдя до чувства облегчения. — Я тоже тебя люблю, — Чонгук укрыл их обоих одеялом, прилёг рядом и гладил чужие спутанные волосы ровно до тех пор, пока сам не погрузился в сон, будучи благодарным судьбе за то, что она позволила ему встретить Пак Чимина.