Волшебный мешок

      — Мастер Виллем! Мастер Виллем!       В дверь колотили так, будто в городе приключился пожар, и пламя уже подбирается к порогу лекарского дома. Не хватало только набата. Впрочем, мальчишеский голос мог поспорить с колокольным звоном если не мелодичностью, то громкостью и умением нагнать тревогу.       — Мастер Ви-и-иллем!       Сон вязкий, густой, глаза будто склеило мёдом — значит, разбудили вскоре после того, как заснул. Лекарь поднялся, быстро перекрестился, повёл плечами, привычно прогоняя оцепенение. Однако давненько его не будили так бесцеремонно! Затягивая пояс, он перебрал в голове всех обитателей Хасселта, прикидывая, кто мог занедужить. Не зажигая света, повернул направо, где должна была быть дверь, и едва сдержал проклятия: на пути оказался стул. Запалил-таки свечу, окончательно проснувшись, и оглядел комнату, будто впервые. И с чего ему пришло в голову, будто он в Хасселте? Три года как перебрался в Льеж, а поди ж ты, забыл, что дверь из спальни теперь открывается по левую руку.       — Ма-а-астер Ви-и-иллем!       Ах вот оно что — голос-то знакомый! Спросонья показалось, будто под дверью горланит хасселтский мальчишка. И какая нелёгкая пригнала бы его в Льеж, за целый день пути? Лекарь спустился, на ходу придавая лицу в меру озабоченное и недовольное выражение.       Слух не подвёл: стучавший и оравший под дверью и правда оказался старым хасселтским знакомым — внучатым племянником писаря. За его спиной всхрапывала и фыркала взмыленная лошадь.       — Письмо вам, мастер Виллем, — мальчишка без тени смущения совал сквозь окошко в двери туго свёрнутый пергамент с печатью. — От вдовы ван Кларент. Помните же такую?       Виллем принял свиток — и словно почувствовал прикосновения мягкой руки. Помнил ли он вдову ван Кларент! Три года назад, когда его дом сгорел от брошенного заезжим шарлатаном факела, она приютила их с воспитанником, не боясь дурной молвы. А ещё раньше… Да что там вспоминать. Добросердечная женщина, и он всего лишь благодарен ей за участие.       — Ты, верно, думаешь, что в Льеже живут так богато, что меня не затруднит заменить дверь после твоих плясок под ней? — нарочито сурово спросил он. — Надеюсь, новости важные, раз ты не постеснялся разбудить меня и ещё половину города…       — Важные, как не важные! — заверил мальчишка. — Стал бы я так гнать! Вот как я быстро довёз: утром выехал и к самой темноте поспел!       Виллем подождал, пока болтливый гонец расседлает и покрепче привяжет к коновязи уставшую лошадь, тут же уткнувшую нос в припасённую охапку сена, и сделал знак войти.       — Как хорошо вы устроились, мастер Виллем! — не удержался гонец, с любопытством оглядывая дом. — Светильников такой тонкой работы и у судьи Шильдергаза не увидишь!..       Льеж принял своего блудного сына со всем гостеприимством большого и богатого города. В Хасселте доверие горожан пришлось завоёвывать долго и терпеливо. Здесь же, в родном городе, только назовись — и мало кто не вспомнит семью ван Мале добрым словом. По возвращении Виллему помогли устроиться и обжиться: и утварь домашнюю предлагали, и в долг поначалу отпускали, если была нужда, и воспитанника приняли приветливо — тем более, калека. Грех такого не приветить добрым словом или чем-то посущественнее вроде крепких ещё башмаков или почти не ношеной одежды. Правда, брать ничего особо не пришлось, скопленных денег на первое время хватило, но соседи всё время предлагали то одно, то другое, и от этого на душе становилось теплее. А после пациенты повалили валом, только успевай пополнять запасы снадобий! Сперва заходили бывшие подопечные Виллема и старики, которых лечил ещё его отец, а там потянулись и пациенты помоложе — выросшие, родившие и родившиеся без него. Поначалу были и стычки с теми, кто не видел разницы между дипломированным лекарем и банщиком-костоправом, да только о чём тут спорить, если на твоей стороне и отточенное годами ремесло, и доброе имя? Нет, в Льеже Виллему жилось хорошо. Разве что иногда от неясной, беспричинной тоски ныло внутри, будто там прорвался, но не до конца зажил нарыв.       Вдвоём они прошли в кухню, где было тепло от протопленного вечером очага. Не торопясь, лекарь зажёг свечи и смахнул со стола несуществующую пыль, чтобы не испачкать ценный пергамент. Придвинул светильник поближе. Поправил одну из свечей — вроде чуть покосилась, ещё будет капать воском на вычищенный стол. Теперь можно наконец сломать печать и развернуть пергамент — не спеша, не спеша…       Госпожа ван Кларент была больна, и письмо было написано под диктовку Лизбет, её служанки. Взбалмошная девчонка нагнала страху. Казалось, что лекарь слышит её торопливый и настойчивый голос: «Две недели как слегла… Как на святую Катерину [1] простыла, так с тех пор кашляет, голова болит и жар… Никакое лечение не помогает, только хуже становится…»       — Прискорбно, что госпожа ван Кларент больна, — в голосе лекаря звучало ровно столько сожаления, сколько дозволено приличиями, а руки спокойно лежали на столе — не комкали пергамент, и сам сидел прямо, не мерил беспокойными шагами кухню. — Нынче, в конце зимы, болезни лёгких могут быть особенно опасны. Особенно для людей в годах.       — То-то и оно! — поддакнул гонец. — Что ж с ней такое может быть, а?       — Воспаление лёгких или плеврит, — строки врачебного трактата, давно выученные наизусть, легко пришли на ум и успокоили взметнувшиеся было чувства. — Плеврит — это горячая опухоль в области груди, которая либо набирает гной, либо рассасывается… — Виллем осёкся, сообразив, что мальчишке эта лекция едва ли была интересна. — Серьёзный недуг, но подвластный умелому лекарю.       — То-то и оно, мастер Виллем, — озабоченно произнёс гонец. — Наши лечат-лечат, да никак не вылечат. Лизбет боится, что помрёт хозяйка… Вы поможете?       «Ох уж эта Лизбет…» — Виллем будто воочию видел конопатые щёки и хитро прищуренные глаза. Похвально, что она заботится о госпоже, но, право, её участие порой переходит все границы.       — Помочь я смогу разве что снадобьем и советом, а они не имеют никакой ценности, если выбраны без тщательного осмотра больного. Я и диагноз-то не поставил, только предположил. Нет, я не поеду. У меня здесь свои пациенты, которых нельзя бросить. Да и к чему мне ехать? Хасселтские лекари обладают всем необходимым, чтобы вылечить недуг. А если он не поддаётся лечению… — Виллем развёл руками, желая сказать: «На всё воля Божья», но привычные слова стали поперек горла. Он прокашлялся, глотнул тёплой, не остывшей ещё воды из котелка в очаге и, не торопясь, свернул тонкий пергамент в аккуратную трубку.       — Останешься у меня до утра, — бросил он гонцу, — Если голоден, возьми в кладовой хлеб и мясо. Ляжешь там, — он махнул рукой в сторону пустовавшей комнаты, где хранились нужные и не очень вещи. — И воды для лошади не забудь достать! А лучше не поленись на соседнюю улицу прогуляться, к пивовару, там за твоей животиной до утра присмотрят. Как рассветёт, отправишься домой, если других дел нет.       — Но Лизбет говорит…       — Послушай, мальчик, — в глазах лекаря полыхнуло что-то, чему гонец не мог дать внятного названия, но ему очень захотелось вжаться в спинку стула, на котором сидел. — Лизбет девица хорошая, но, как бы тебе сказать, склонна преувеличивать. Я понимаю её беспокойство, но не могу поверить, что во всём Хасселте не сыщется лекаря, способного вылечить болезнь её госпожи. Мне жаль, что госпожа ван Кларен больна и я, так же как ты и Лизбет, желаю ей доброго здоровья. Но тратить целый день пути на дорогу, чтобы сделать то, что сделает на моём месте любой учёный лекарь, я не могу. Завтра я смешаю лекарство, которым лечу своих пациентов при схожих симптомах, и ты передашь его госпоже ван Кларент вместе с моими наилучшими пожеланиями. Сделаю я это не по необходимости, а единственно ради душевного спокойствия Лизбет, которая явно переоценивает моё мастерство и своими прихотями только смущает и волнует госпожу.       — Так вы что, правда не поедете?..       Ответом был скрип ступеней.       Поднимаясь в спальню, лекарь думал, что даже если удастся сразу заснуть, утром всё равно поднимется усталым. Шестой десяток готовился разменять Виллем ван Мале: ещё не стар, но уже не молод, и уж точно не в тех годах, чтобы срываться с насиженного места из-за глупого письма.       А может, вдова взаправду совсем плоха, раз даже диктовать не смогла? Нет, пустое. Всё выдумки Лизбет. Вообразила, будто Виллем с вдовой «подходят друг другу», ещё там, в Хасселте… Совсем от рук отбилась. Лекарь пробормотал молитву, натянул одеяло до подбородка, будто мог укрыться от внезапно свалившихся на голову новостей, и провалился в сон.       Ненадолго.

***

      За десятилетия, что Виллем отдал лекарскому делу, он в совершенстве изучил все средства от бессонницы. Умел успокоить и стариков, страдающих от ночных болей, и юношей в любовной лихорадке, и детей, мучимых кошмарами. Любого мог излечить — кого снадобьем, а кого и правильным словом. Только для себя не нашлось у него слов этой ночью.       Три года прошло с того дня, когда он распрощался с благочестивой вдовой и перебрался из Хасселта в Льеж. Заново обжил своё старое жилище, дожидавшееся хозяина восемь лет. Тогда казалось, что в Хасселте больше ничего не держит. Так и было — сперва умер старый друг, затем сгорел дом. Только всякий раз, когда рвались нити, связывавшие его с городом, рядом оказывалась госпожа ван Кларент. Утешала, поддерживала. Присылала угощение. Молилась. Знать бы, сколько раз благочестивая женщина поминала его в своих молитвах? Сколько раз простирала над ним невидимый покров своей заботы?..       Сейчас, в полудрёме, чувства обострялись до невыносимой крайности, а полузабытые воспоминания оживали. Перед глазами вставала охапка увядших цветов, которыми встретила лекаря церковь в день отпевания Марка; тогда он помог вдове отнести цветы до мусорной ямы, словно хоронил вместе с ними старую дружбу. Вспомнились и пироги, посланные в день, когда он забрал к себе Гвидо — небольшой, но такой уместный дар. И как было забыть пламя, пожиравшее его старый дом? Не кто иной, как госпожа ван Кларент прибежала на помощь, отложив паломничество, и даже приютила их с Гвидо у себя, презрев приличия.       — Аделис… — имя всплыло из глубин памяти и озарило её потаённые уголки; высветило серые глаза и едва заметные морщинки на добром и умном лице…       Виллем решительно откинул одеяло и поднялся. Когда тело не спит и не бодрствует, в голову чего только не взбредёт, и следует успокоить тело делом, а душу — подобающей молитвой.       Тишина в доме показалась оглушительной. Мелькнула дурная мысль, что жилище всё больше походит на могилу. Хорошо, не на могилу, а на монашескую келью, где живут чисто и чинно, но домашнего уюта здесь не ощущалось. Пока обживались, казалось, что старый дом вот-вот снова наполнится уютными, семейными звуками и запахами. Поначалу так и было — то Гвидо свёл знакомство со сверстниками и те иногда забегали в гости, шумно и быстро опустошая кладовую, то в доме появилась кухарка — в первую очередь для престижа, но и времени освободилось порядочно. Затем Гвидо исполнилось четырнадцать, он перебрался к аптекарю и теперь целыми днями постигал тонкости провизорского ремесла, начиная от правильной сушки трав и заканчивая натиранием посуды и инструментов до слепящего блеска. Виллем виделся с воспитанником пару раз в месяц — чаще некуда — но в доме было тихо и пусто. Кухарка теперь приходила раз в несколько дней, приятели особо не заглядывали — все были людьми семейными, и дел было невпроворот. Старые стены отражали одинокие шаги, и трудно было не думать о том, что стены эти помнили и женский, и детский голоса.       Виллем спустился в кладовую, где хранил лекарства, тихо ступая, чтобы не потревожить ночного гонца. Впрочем, такого разбудишь — в молодости сон крепкий, и набатом не поднимешь… Запах трав и вид бесчисленного количества бутылок, пузырьков, мешочков всех размеров почти вернул привычное спокойствие. Мысли потекли без суеты, и можно было ещё раз перебрать в памяти признаки болезни, описанные Лизбет. Скорее всего, у госпожи ван Кларент истинный плеврит. Легче лёгкого подхватить эту скверную болезнь в конце осени, когда дуют северные ветры, умножающие холод и влагу в теле. А по весне, когда солнце едва греет и мало хорошей и сытной пищи — получить обострение.       Сердце тревожно сжалось в дурном предчувствии. «Если легкие при плеврите не очищаются после сорока дней, то человек заболевает воспалением легких и чахоткой» — утверждали учёные трактаты, и слишком часто Виллем видел, как коварный кашель и вправду сводил в могилу куда более крепких людей, чем вдова ван Кларент. Он уже забрал у Виллема друга, и было горько вспоминать, как они с Марком боролись вместе, призвав на помощь всё лекарское искусство и волю к жизни больного. Как же не хотелось, чтобы этим путём проследовал ещё один человек… ой как не хотелось!..       Вот так и подбирается старость — привяжется глупая, докучная мысль, и попробуй прогони. Так и стоят перед глазами милое лицо, руки, чинно сложенные на шёлковом поясе, складки тёмного платья…

***

      — Так что, не поедете?.. — за завтраком гонец с аппетитом уплетал белый хлеб, и его вопрос звучал неразборчиво.       Виллем молча складывал в сумку снадобья и инструменты для утреннего обхода пациентов. Остаток ночи он проспал крепко и был твёрдо намерен больше не поддаваться искушениям.       — Лизбет волнуется, — не унимался гонец. — Говорит…       — Вот и утешь её, — пожал плечами Виллем. — Знаешь, какое средство самое верное от сомнений, сожалений, страхов и всего того, что тревожит душу?..       Мальчишка с интересом уставился на него, и лекарь усмехнулся:       — Завтракай поскорее и возвращайся домой. Я тебя не гоню, но и дома за задержку не похвалят.       — Куда тебя звали-то ночью? — коллега, с которым они пересеклись на одном из перекрёстков, смотрел на Виллема с неподдельным интересом.       — Пустое, — отмахнулся лекарь. — Письмо привезли. Гонец только дурной попался…       — Орал как умалишённый, — кивнул собеседник. — Будто висельное письмо [2] вёз... Я что сказать-то хотел: если тебе, скажем, отлучиться надо или что, мы за твоими пациентами приглядим. Если у тебя на старом месте кто остался или дела какие надо уладить…       — Что, уже сплетни поползли?       — Да какие о тебе сплетни? — собеседник покосился на Виллема почти с опаской. — Просто мало ли… Гонец нездешний, дело срочное…       — Не внимай пустому слуху, — припечатал Виллем пустозвона библейской цитатой и продолжил свой путь по улице.       Как нарочно, новых больных и правда было мало, а те, кого Виллем лечил, уверенно шли на поправку. Можно было и вправду поехать и поглядеть вдову… Те, кого Виллему выпало навестить в этот день, диву давались, как незаметно обычная внимательность лекаря переросла в дотошность. И расспрашивал нынче особенно тщательно, и снадобья отмерял, не торопясь…       На обратном пути Виллем заглянул к аптекарю. Следовало запастись парой-тройкой ингредиентов и противовоспалительной мазью. Можно было и самому приготовить, но отчего не воспользоваться случаем и не повидаться с воспитанником?       Тяжёлый каменный пест перемалывал твёрдые корни в тонкий порошок, а рядом ждала чаша с мелким ситом — чтобы можно было сразу и проверить, хорошо ли смолол. Виллем невольно залюбовался неторопливыми и точными движениями Гвидо. Вроде нехитрое дело — орудовать пестом, но и в нём можно показать сноровку. После того, как Виллем пополнил запасы, его сумка изрядно потяжелела, и совершенно не хотелось идти через весь город, не отдохнув перед тем в уютном кресле, да ещё в хорошей компании.       — Кажется, готово, — с невинным видом сказал он воспитаннику. — Не пора ли просеять?       — Нет, мастер, — проговорил Гвидо, сосредоточенно глядя в ступку. — Я вижу, когда готово… всегда вижу.       Талант к аптечному делу у парня был блестящий, а вкупе с трудолюбием и вовсе обещал, что льежский цех аптекарей вскоре пополнится ещё одним хорошим мастером. Недаром Гвидо готовил лекарство один, и аптекарь не стоял за спиной, проверяя, тщательно ли сделана работа или так, спустя рукава. Виллем откинулся в кресле, вытянув усталые ноги. Почитай, измерил шагами половину Льежа… Зато всю ерунду из головы как ветром выдуло. Разве что когда подходил к дому аптекаря, почудилось, будто с крыльца скользнула знакомая фигура ночного гонца. Но Виллем сам проводил утром хасселтского мальчишку, снабдив на дорогу обещанным снадобьем и остатками завтрака. Мало ли гостей у аптекаря, то одному понадобится лекарство, то другому…       — Устали, мастер?       — Есть немного, — согласился Виллем. Время близилось к ужину, и из кухни доносились аппетитные запахи, голоса и смех. Семья у аптекаря была большая, и в доме всегда царила весёлая суета.       — Говорят, вы в Хасселт поедете? — Гвидо не поднимал глаз от работы. Посмотришь со стороны — сама скромность и трудолюбие. Только временами из-под ресниц вспыхивали озорные огоньки, да в голосе слышалась показная вкрадчивость. — Вы не подумайте, что о вас сплетничают… так, интересуются…       — По Лизбет заскучал? — одёрнул его Виллем. — Тебе средство от любовной лихорадки подсказать или сам сообразишь, что с чем смешать?       — Да я ж разве о себе пекусь, мастер? Я же помню, как вы на неё смотрели тогда, за ужином…       — На кого, на Лизбет?       Гвидо смешался, покраснел, а Виллем, приподнявшись в кресле, наставительно произнёс:       — Говорил тебе и повторю, что я не в тех годах, чтобы думать о разных глупостях. Уж не знаю, каким ветром тебе сплетни принесло и отчего ты к ним прислушался, а только не грех вспомнить, что госпожа ван Кларент — женщина уважаемая, и подобные разговоры и мысли не делают чести ни тебе, ни мне.       — Так я к тому и веду, — Гвидо даже пестом орудовать перестал. — Вы простите, мастер, если я что не так скажу, только… годы ваши… Не обижайтесь только, но я рад, что вы искушению не поддались и никуда не едете.       — За старика меня держишь?       — Нет, что вы! Только вы всё правильно сказали, и что годы, и что чести не делает… У меня и в мыслях ничего о вашей женитьбе не было. Наоборот, хорошо, а то люди злословить любят…       — Вот и хорошо, что не берёшь с них пример, — одобрил Виллем. — Дырку-то в ступке ещё не протёр?       Гвидо улыбнулся, отложил пест и принялся просеивать порошок через сито.       — Тарна… тарнад… жубин привезли, — похвастался он, кивая на небольшую чашу с плотно закрытой крышкой. — Уфф, не сразу и выговоришь! Из самого Хорасана. Торговца чуть не от самых ворот провожали, чтобы первыми купить. Чуть не весь запас у него взяли…       Таранджубин, манна верблюжьей колючки, роса, выпадающая в далёких южных землях и загустевающая в полупрозрачную камедь. Незаменимое средство в лечении грудных болезней.       — Сейчас по весне обострения пойдут, — деловито продолжал Гвидо. — Прогреть его на малом огне с молоком и фиалковым цветом, и будет хорошее лекарство. Верно вы говорили, что в большом городе жить лучше. Людей лечить точно легче. Каких только снадобий к нам не везут! В Хасселте мы такого и не видали, правда? Вам не надо, мастер?       — Давай, — Виллем бросил взгляд за окно, где дневной свет мутнел, готовясь смениться сумерками, и поднялся. — Возьму немного, пусть про запас лежит. Товар редкий, может, и пригодится… пусть про запас полежит…       Выходя из дверей аптеки, едва отделавшись от настойчивого приглашения на ужин, Виллем думал, как хорошо у Гвидо всё сложилось. Нашёл и призвание, и, считай, новую семью, где его все любят: талантливый парень с добрым сердцем и золотыми руками, да ещё воспитанник ван Мале, кто такого обидит? У Гвидо было всё, чтобы Виллем считал долг опекуна выполненным, но всё же не ощущать тень вины перед ним не получалось. Вон как парень говорил о грудных болезнях — словно жалел, что в своё время не смог сам приготовить отцу чудодейственное снадобье. Теперь уже ничего не сделаешь, и могила Марка медленно оседает год от года в далёком Хасселте. Не один раз Виллем вспоминал назначенное другу лечение и был твёрдо уверен: он всё сделал правильно, выжал из своего мастерства всё, что мог, но разве от этого становилось легче?       Над городом разнёсся раскатистый звон, и Виллем остановился на углу послушать и передохнуть. Усталость навалилась неожиданно. Верно, сказалось, что ночью спал всего ничего. А может, прав Гвидо, что он стареет? Шутка ли, почти полвека прожил. Ещё лет десять — и назовут Виллема ван Мале стариком. И будут правы — только незаживший нарыв в сердце ныл и будто звал куда-то, не давая покорно согласиться, что жизнь прожита, и впереди одинокая старость. Или это колокольный звон так растревожил? Точно он, не иначе…       Льеж окутывали сумерки. Ложились густой тенью на узких улицах, касались выбеленных стен церкви святого Варфоломея, превращали храм святого Иакова в каменную громаду. Стих шум на рыночной площади, на нескончаемой стройке у собора святого Павла — сколько Виллем себя помнил, там что-то пристраивали, надстраивали и перестраивали. Из проулка пахло нечистотами, с реки — гниющей рыбой, от домов — дымом и свежеприготовленными ужинами. И сквозь все городские миазмы пробивался тонкий аромат нарциссов — первых весенних цветов, что распускались не только в ухоженных цветниках, но и в любых случайных углах, обласканных солнцем и дождём. Виллем поёжился под шерстяным дублетом от вечерней прохлады, поправил сумку и поспешил домой.       Подойдя к дому, он едва языка не лишился, снова увидев на крыльце ночного гонца. Впрочем, дар речи вернулся на удивление быстро.       — Опять?! — Виллем недоуменно уставился на пергамент, который снова протягивал ему гонец. — Ты на крыльях летел, что ли?       — Так я домой не возвращался, — пояснил мальчишка. — И письмо не от вдовы.       Руку хасселтского аптекаря Дидерика Виллем узнал сразу — не зря провёл с ним не один десяток часов, изобретая рецепты для особо сложных случаев. Аптекарь явно спешил, некоторые буквы были выведены кое-как, но его рука была по-прежнему тверда. Имя госпожи ван Кларент было первым, что бросилось в глаза. От пергамента густо пахло лекарственными травами — почти так же, как в кладовой Виллема, но с теми горько-терпкими нотами, что витали только в воздухе аптечных мастерских.       «Дорогой коллега… исключительно сложный и интересный случай…» — Виллему казалось, будто он воочию видит старого приятеля, расхаживающего вдоль застеклённых шкафов со снадобьями. — «Твой бесценный опыт и мудрый совет были бы как нельзя кстати…»       — Да что они там, с ума посходили?.. — пробормотал он. — Не могут разобраться?       — Не могут, мастер Виллем, — подтвердил мальчишка. Лекарь почти забыл о нём и обернулся резче, чем следовало бы.       — Откуда письмо, раз ты в Хасселт не возвращался?       — Так я гонца по пути встретил, — охотно пояснил мальчик. — Они додумались тоже, послали письмо с телегой, на которой мясо везли [3]. Оно бы до завтра добиралось, да ещё пропахло бы невесть чем. А я быстро довёз, правда же, быстро? Даже поесть по пути не остановился.       — Это мы исправим, — вздохнул Виллем. — Ох, хватятся тебя дома…       — Лизбет выручит, — беспечно пожал плечами мальчишка, и Виллем запоздало вспомнил, что он приходился девушке не то троюродным братом, не то племянником. Правильно, стала бы она посылать чужого человека с таким важным письмом…       Выходило, что вдова и вправду серьёзно больна. Если даже опытные хасселтские лекари не смогли разобраться… Виллем оставил гонца на кухне разбираться с остатками ужина и прошёл к себе. Зажёг свечи, чтобы разогнать густеющий полумрак и ещё раз внимательно перечитал оба письма: от Лизбет и Дидерика.       — Неужели всё-таки не признали чахотку?.. — бормотал он, вглядываясь в рукописные строки. — А может, с воспалением печени спутали?..       Он попытался припомнить, чем хворала вдова за те годы, что он лекарствовал в Хасселте, и на ум не пришло ни одного мало-мальски серьёзного случая. Пару раз доводилось подать ей укрепляющие средства, когда благочестивая женщина лишалась сознания на пасхальном бдении, да приготовить средств для умащения кожи — вот и все дела.       Может, вдова давно недомогала, но не решалась никого беспокоить? Виллем ощутил укол совести. Может, стоило хоть раз, презрев приличия, спросить, как она себя чувствует? Не подорвали ли её силы молитвы, помощь в храме и прочие занятия?.. Такая уж она, Аделис ван Кларент — сперва думает о других, а потом уже о себе. Поди, пренебрегала недугом до того, что теперь лекари и вправду не могут справиться.       Виллем бросил ещё один взгляд на конторку, где лежали письма, и твёрдый почерк аптекаря окончательно придал ему уверенности. Одно дело — сорваться с места по требованию неразумной служанки, тогда вправду позора не оберёшься, но приехать по просьбе уважаемого коллеги — совсем другое дело. Тем более, повезло пополнить запасы редким средством. Виллем не очень-то возлагал надежды на хорасанский таранджубин, однако ж вдруг поможет?..

***

      Путь до Хасселта показался вдвое короче, чем три года назад в Льеж. Не иначе, сказалось, что погода стояла ясная, дорога была сухой и твёрдой, повозка катила по ней быстро, и даже не особо трясло. Стражники на въезде узнали лекаря, и вскоре ему казалось, будто и не уезжал никуда. Так же звонили колокола, кричали торговцы с рыночной площади, звенели под копытами камни ставших почти родными улиц, а со всех углов его приветствовали с радостью и удивлением — будто он вернулся домой после долгой отлучки. Пояс оттягивали ключи от дома Гвидо — мальчишка был уверен, что Виллем задержится в Хасселте, хотя проще было остановиться на постоялом дворе, чем в покинутом на три года жилище.       Виллем собирался заглянуть к Дидерику, у которого можно было отдохнуть с дороги и сразу обсудить подробности, но не проехал он и четверти дороги, как перед ним выскочила вездесущая Лизбет.       — Ох, господин Виллем, вы приехали! — затараторила она, вцепившись в поводья и бросая на лекаря многозначительные взгляды. — Госпожа-то совсем плоха. Одной надеждой и держалась…       — Что, совсем плоха?       — Не так чтобы совсем, а всё же…       — Раз не совсем, так будь добра, поводья выпусти, а то как бы тебя лошадь в грязь не уронила. Вечером загляну к твоей госпоже, а сейчас иди, куда шла, да помни, что болтовня — грех!       — Чуть что, так сразу грех… — обиженно пробормотала девушка, но отпустила лошадь и скрылась в проулке.       «К вечеру весь Хасселт будет знать» — мрачно думал Виллем, не уточняя для себя, что именно сообщит неугомонная Лизбет каждому встречному, но заранее предчувствуя ненужную суету. Он не собирался больше останавливаться, пока не доберётся до дома аптекаря, но разве ж можно так в городе, где прожил восемь лет? Кончилось тем, что Виллем обнаружил себя в аббатстве в компании отца Ансельма. За окном уже смеркалось, стол был уставлен нехитрой, но сытной снедью, и разговор шёл самый приветливый и благодушный — то, что нужно после долгой дороги.       — Жеанна замуж вышла прошлой осенью, — отец Ансельм выкладывал все городские новости спокойно, не в пример Лизбет, которая даже о ценах на хлеб говорила так, будто за простыми словами кроется тайный смысл. — За хорошего парня из своего цеха. За того зазнайку, что ей родители сватали, отказалась идти наотрез. Сказала, что лучше в монахини пойдёт. Только нрав у неё не тот, чтобы монастырские тяготы сносить. Поговорили мы тогда с её родителями… пару раз… Прошлой осенью Жеанна со своим избранником и обвенчались.       Виллем молча кивал, но на сердце теплело. Девушка, вылеченная от водянки, была одной из особенно дорогих ему побед над болезнью, и было особенно приятно думать, что он причастен не только к телесному исцелению, но и к пробуждению в ней твёрдого характера.       — И Ленард вроде невесту присматривает, на свадьбу копит… Живут они по-прежнему бедно, но, парень он упорный, может, и сложится, — отец Ансельм не забыл никого из самых трудных Виллемовых пациентов. — А ты как, Виллем?..       В комнате повисло тяжёлое, неуютное молчание.       — Прости, — ладонь священника развернулась в умиротворяющем жесте. — Ты с дороги, а я тебя разговорами замучал. Отдыхай.       Назавтра продолжить неудобный разговор не удалось — с самого утра к воротам монастыря явилась неугомонная Лизбет. Виллем хотел было отправить девушку вперёд, чтобы не докучала разговорами, но та прилипла хуже, чем пчела к мёдовому бочонку. Впрочем, её сопровождение пришлось весьма кстати, иначе лекарь и к вечеру не добрался бы до дома вдовы — пока со всеми перездороваешься, выслушаешь последние новости, а то и зайдёшь «только взглянуть, а то хирург наш второй день лечит, да бестолку»… Лизбет быстро и уверенно шагала сквозь толпу и разве что не за руку тянула за собой лекаря. Виллем на ходу раскланивался со старыми знакомыми, не забывая оглядываться по сторонам.       Вроде и невеликим казался городок Хасселт, особенно после богатого и шумного Льежа, а всё ж был по-прежнему красив. Белели фасады домов под добротными черепичными кровлями, сияли начищенные вывески, поскрипывали флюгеры. Над входом в пивную позванивали на ветру ключи святого Петра, будто прямо за крепкими дубовыми дверями открывалась дорога в Рай. Впрочем, пивовары и в Льеже особенно не мудрили с вывесками — знали, что желающие найдут дорогу и без всякого знака. И здесь тоже пахло нарциссами — их тонкий, но настойчивый запах упорно пробивался сквозь городские ароматы.       В доме винодела было чисто и по-особенному уютно. На всём лежала печать аккуратности и какой-то приятной лёгкости. Видно было, что всё приведено в порядок не потому, что так требовали приличия, а потому, что это отвечало складу самой хозяйки, её спокойному и ясному уму. Виллем вдохнул запах мыла, цветов, старого дерева и свежего хлеба, и на душе сразу стало спокойно и светло.       — Сюда, господин лекарь, — голос Лизбет вывел его из созерцательного спокойствия, напомнив, зачем он сюда явился. — Лежит, бедная, не встаёт… И знаете, господин лекарь, — она подошла ближе и понизила голос, — она вас звала. Правда-правда! Я вам больше скажу…       — Лизбет! — оба обернулись на голос, надломленный, но уверенный. — С кем ты… Ох, господин Виллем!       Аделис ван Кларент стояла в дверях кладовой, прислонившись укутанным в шаль плечом к косяку. Тяжелое прерывистое дыхание и яркий румянец на щеках указывали, что она нездорова, но осанка была по-прежнему гордой, а во взгляде таилось то мягкое спокойствие, которое заворожило Виллема с первых дней знакомства.       — Господин Виллем, — руки плотнее запахнули шаль, голова с аккуратным узлом волос чуть склонилась в учтивом приветствии. — Вы к нам по делу или…       — По приглашению мастера Дидерика. Вы нездоровы, госпожа ван Кларент, вам лучше лечь. Где… мы можем побеседовать?..       Вдова отстранилась от косяка двери и сделала приглашающий жест, но пошатнулась, прикрыла глаза, подняла пальцы к вискам… Лизбет подхватила её под руку, Виллем, немного поколебавшись — под другую, и втроём они проследовали в комнату.       — И к чему вставали, к чему так себя трудить?.. — приговаривала Лизбет, ловко расстёгивая на хозяйке платье — всего две верхних пуговицы, дальше вдова решительно отстранила её руку — и укутывая ноги тёплой шалью. — Ведь верно я говорю, господин Виллем?       Виллем молча кивал, но понимал вдову отлично. Разве удержишься в постели, если чуть полегчало? Он и сам, хоть и знал целительную силу отдыха, не смог бы отлёживаться, тем более, дела всегда найдутся.       — И давно вы больны? — спросил он, вглядываясь в её побледневшее от болезни лицо с пятнами лихорадочного румянца. Вдова слабо улыбнулась и подняла руку в небрежном, успокаивающем жесте, но ответ был дан без её участия:       — Третью неделю как…       — Лизбет! — два голоса прозвучали одновременно. Неугомонная девчонка замолчала и даже отошла в угол комнаты, чтобы не мешать, но на лице у неё было написано отнюдь не раскаяние.       — Позвольте… — лекарь привычным движением коснулся руки больной и чуть сдвинул рукав, целомудренно прикрывавший запястье. Нет ничего проще, чем измерить пульс, но отчего так предательски дрожит голос и теплеет в груди? И не поймёшь, чьё сердце слышно лучше — её, слабо и часто отдающееся под пальцами, или своё, грохочущее в ушах. Краем глаза Виллем отметил, что румянец на щеках Аделис всё меньше похож на болезненный, а Лизбет в углу застыла соляным столпом, и глаза у неё горят, как у кошки по весне.       Рука под пальцами Виллема дрогнула, Аделис неловко вдохнула и зашлась кашлем. Лизбет метнулась к ней, придержала за плечи, обеспокоенно повернулась к Виллему… Тот быстро помог поднять больную и чуть наклонить, чтобы легче было откашливаться, но внутри росло радостное, ликующее облегчение. Предстояло ещё выслушать лёгкие и хорошенько расспросить о сопутствующих симптомах, но опыт уже подсказывал — нет здесь ни чахотки, ни даже серьёзного воспаления лёгких, а значит, этот надсадный, терзающий нежную ткань лёгких, запущенный по небрежению к себе кашель можно будет вылечить!

***

      В храме святого Квентина было жарко и душно, густо пахло свечами, ладаном и цветами. В глазах рябило от праздничных одежд и лиц. Казалось, весь Хасселт явился на свадьбу мастера Виллема с госпожой ван Кларент, ныне — госпожой ван Мале. Первоначально они собирались пожениться тихо: оба не молоды, брак у обоих не первый, и праздновать это дело — курам на смех. Но шила в мешке не утаишь, особенно при такой помощнице, как Лизбет. Та летала по городу, как на крыльях, сияла так, будто замуж берут её саму, и всем в подробностях рассказывала о готовящейся свадьбе. Оказалось, что неловко будет не пригласить этих, тех и ещё вот тех, раз уж всё равно знают… да и как не заказать новое платье уважаемой портнихе, которая сама явилась поздравить с грядущим событием? Так и вышло, что тихое венчание превратилось в настоящее торжество. Только что кончился пост, и венчание стало как бы продолжением Пасхи. По такому случаю даже Гвидо отпустили поздравить опекуна, и на его сияющем лице разве что не золотом было написано «Я же говорил!» Такое же довольное лицо было и у Лизбет. Алтарь утопал в цветах, цветами также были увиты колонны и двери. Мало кто не отмечал неброскую, нежную красоту новобрачной, чей румянец так гармонировал с глубоким винно-красным цветом подвенечного платья, сшитого по новой моде — с широкими шёлковыми рукавами, ниспадающими мягкими складками, и тончайшей фатой. Хор пел стройно, слаженно, голоса поющих летели ввысь, вместе с дымом курений, и туда же, к чистому весеннему небу, видимому сквозь многочисленные окна, устремлялись помыслы прихожан. Дым плёл кружева в косых солнечных лучах, и казалось, что чудо совсем рядом. И сквозь ароматы цветов и курений настойчиво пробивался дразнящий запах жареного мяса, будто желая подбодрить измученных долгой службой прихожан обещанием скорого угощения.       Только к вечеру одуревшему от праздничной кутерьмы Виллему удалось перемолвиться со старыми знакомыми. Они с аптекарем Дидериком стояли в стороне и смотрели, как Аделис — теперь ван Мале — сидит в кругу подруг, раскрасневшаяся и совершенно счастливая. В кои-то веки лучистые серые глаза не были опущены в пол, а блуждали по сторонам, будто желая вобрать взглядом все подробности праздника, а на губах играла улыбка.       Вокруг веселились, плясали, жгли огни, меняли блюда на столе, накрытом прямо на улице — никакой дом не смог бы вместить столько гостей. В толпе пляшущих Виллем выцепил случайным взглядом Гвидо с Лизбет и нахмурился — вот неугомонная девчонка, вытащила калеку в круг, а тот и рад быть сбитым с ног! Впрочем, понаблюдав за отчаянной парочкой некоторое время, он убедился, что Лизбет приноравливается к неловким движениям партнёра и крепко поддерживает его под локоть. А увидев, какой радостью сияют глаза воспитанника, Виллем и вовсе передумал вмешиваться. Авось не затопчут, пусть парень веселится.       — Вот и сладилось, — пробормотал Дидерик, и Виллем не сразу понял, что слова аптекаря относятся к нему, а не к парочке, которая топталась среди пляшущих, больше глядя друг на друга, чем пытаясь успеть за залихватской мелодией танца.       — Если бы не твоё письмо… — промолвил Виллем.       — Какое письмо? — искренне удивился Дидерик. — Я тебе ничего не писал. С чего бы?       Виллем смотрел в его недоумевающие глаза, а видел лукавую усмешку мальчишки-гонца и нарочито благопристойное лицо Гвидо. Подделать почерк для помощника писаря — плёвое дело, особенно если есть кому подсказать нужные слова и дать пергамент, пропахший аптекой… Вот ушлые мальчишки! Выпороть бы обоих… Только Виллем наперёд знал, что проделка сорванцов окажется безнаказанной — так легко было на сердце, так хорошо и свободно дышалось. Может, завтра… или послезавтра…       — Верно, не ты писал, — поправился лекарь. — Напутал я. Денёк нынче выдался такой, что ум за разум заходит…       — Суетный день, зато радостный. Жена твоя на десять лет помолодела, — ухмыльнулся Дидерик. — Вы ж здесь не задержитесь, верно? И правильно. В Льеже ей повеселее будет.       Виллем задумчиво кивнул. Льеж — город большой, только каково будет Аделис привыкать к новым людям? И к новому дому? К дому, чьи стены помнят шаги и голос другой женщины?.. Да и люди хоть и будут уважать госпожу ван Мале, а пересудов не оберёшься. Кто упустит случай сравнить новую жену лекаря с той, что была?.. А та не пожалуется, ни словом не обмолвится о сплетнях за спиной…       — В Льеже жизнь побогаче, — не унимался Дидерик. — Лучше и не найти, верно?       — Отчего ж не найти? — рассеянно ответил Виллем. — Взять хоть Монпелье, где я учился. Он и побольше будет, и повеселее. Да и мало ли городов на свете…       Аптекарь ещё что-то спрашивал, Виллем отвечал, а мысли его витали далеко — в южном городе, пропахшем морем и пряностями, где прошли годы его ученичества. С колокольни видна бескрайняя синева Средиземного моря, и воздух там здоровее, жене пойдёт на пользу… Виллем отмахивался от неуместных мыслей — пока доедешь туда, концы отдашь, это по молодости путь казался быстрым и лёгким, а сейчас, со всеми пожитками, придётся добираться не меньше месяца… Он отвернулся и поймал взгляд Аделис. Та застенчиво и мягко улыбнулась, и этот взгляд затеплил в сердце огонёк надежды и уверенности.       Выдержат они, всё выдержат. И путь на юг, и всё, что суждено.       Вместе.       …А после была ночь. Тонкие свежие простыни, быстро погашенный светильник и густая, тёплая, уютная тьма. Были прикосновения — сперва робкие, будто за годы одиночества руки забыли, как прикасаться к другому человеку без ланцета и припарок. Был медленно разгоравшийся жар желания и всепоглощающая радость свершившейся наконец близости — истинное воскрешение, истинное чудо. Но об этом не дано знать никому — даже неугомонной Лизбет. Примечания: 1 — День св. Екатерины — 25 ноября. 2 — На срочных письмах иногда рисовали виселицу, чтобы гонец помнил, чем грозит ему опоздание. 3 — До того, как в Европе сформировалась почтовая служба, существовала так называемая «Почта мясников», которым вменялось в обязанности развозить письма во время путешествий для закупок.