Волшебный мешок

      Кунжутное масло шипит и брызгает, когда Леонора бросает мелко нарезанную свинину. Следом в глубокую сковородку летят морковь соломкой, грибы, перец. Леонора помешивает и вдыхает пар. Китайский рецепт. Будет вкусно. И много. Хватит на всех.       В ушах шумит, перед глазами вечная пелена. Леонора снова не спит. Не помогают ни прогулки перед сном, ни медитации. Где-то на другой стороне планеты живёт девушка, с которой Леон сможет наконец выспаться, но, похоже, не в этой жизни.       Сквозь шипение на сковородке пробивается звонок телефона. Леон удерживает трубку плечом, не переставая помешивать. На столешницу летят капли, Леонора морщится: опять она всё перепачкает.       — Хелло! — Голос со смутно знакомым акцентом бодрый, как у утреннего диктора. — Это Свет. Помнишь меня?       Леонора помнит. Девчонка с заснеженных просторов, в очередной раз растоптавшая её ожидания.       — Я подумала… Давай сходим куда-нибудь. Хочу… как сказать… поблагодарить тебя за пиво и… всё остальное.       — Я занята. — Леон раздражённо застывает с ложкой наперевес. Надо добавить ещё масла. Как раз уйдут остатки, бутылка стоит уже года полтора. Леон использует кунжутное масло только для китайских рецептов.       — Тогда, может, завтра? — легко предлагает Свет. — Или в неделе?       — На неделе, — автоматически поправляет Леон. — Знаешь, вообще-то я…       — Сходим в парк, в кафе! — щебечет Свет. — Отдохнёшь, развеешься!       Леонора вдыхает поглубже, чтобы объяснить, что никуда не пойдёт. Особенно в кафе, где плюют в салаты и на сроки годности. Но Свет воркует в трубку со своим дурацким акцентом, и когда Леон наконец находит слова для отказа, кухню заполняет запах гари.       — Проклятие! — Леон от души пинает плиту и отчаянно мешает свинину, но поздно — снизу всё спеклось в чёрную корку. В нос бьёт вонь от прогорклого масла — и когда оно успело испортиться, Леон готовила на нём весь год…       — Ладно, — выдыхает она в трубку. — Чёрт с тобой. Но никаких кафе. Погуляем в парке.       …И ты от меня отстанешь, — заканчивает она про себя.       Леонора меряет шагами площадку у входа в парк. Стрелка старых часов еле движется, а Свет всё нет. За спиной в рюкзаке — плед и два контейнера со свининой по-китайски. Кое-что удалось спасти, обрезав подгоревшую часть, а запах масла перестал беспокоить Леон, как только она положила трубку.       Свет подходит, стуча каблучками. Лёгкая, свежая, какая-то весенняя с этими своими светлыми кудряшками и пальто нараспашку.       — Знаешь, как я боялась тебе звонить? — выпаливает она вместо приветствия. — Я уже лучше говорю по-английски, но не по телефону; знаешь, когда не видишь собеседника, понимать его труднее!       Свет болтает без умолку. Леон сначала злится, но постепенно её отпускает. Воздух в парке так свеж, птицы поют так громко. Леон почти не слушает щебет Свет, для неё он сливается с птичьим.       В глубине парка они находят полянку. Леон стелит плед, выкладывает контейнеры.       — Будешь? Свинина по-китайски. Приготовила только утром! Свежая!       — Я не хочу есть. Давай просто… поваляем? Я устала ходить.       Свет сбрасывает каблуки. Леон ставит контейнеры в тень под розовым кустом. Лежать и просто смотреть в небо оказывается непривычно. Когда Леон отдыхала последний раз? Она не помнит.       — Почему ты мне позвонила?       — Сегодня праздник, — объясняет Свет. — День весны… и женщин. У нас принято поздравлять мам, бабушек и всех важных женщин.       — Важных женщин?       — Ну, которые важны для тебя.       — Хочешь сказать, я для тебя важна?       Леон садится, возмущённая. Что эта пигалица вообразила? Что одна ночь даёт ей право считать, что между ними может быть что-то ещё? Свет — не соул Леоноры. И это очень, очень обидно.       — Мне пора, — отрубает Леонора.       Комкает плед, кое-как запихивает в рюкзак. Свет застёгивает молнию на сапожках, обиженно поджав губы.       Уже на выходе из парка Леонора понимает — не хватает контейнеров с едой. Она забыла их на поляне под чёртовым розовым кустом.       Леонора умеет бегать — быстро, долго. Свет на своих каблучках догоняет её через полчаса, чудом угадав, на какой дорожке искать.       — Где эта сучья поляна? — рычит Леонора. — Где еда?       Почему-то найти контейнеры кажется очень важным. Леонора с удовольствием угощает коллег, но допустить, чтобы еда вот так пропала, досталась бродячим собакам или парковому зверью — нет, об этом даже подумать страшно!       Они ищут чёртовы контейнеры на чёртовой полянке. Ищут, заглядывая под скамейки и кусты. В какой-то момент Леон обнаруживает себя бьющейся головой о дерево. Она же полицейский, она мастерски выслеживает воришек и ищет украденное! Почему ей не найти два идиотских контейнера? Она снова упирается лбом в ствол, и сверху слетают розовые лепестки.       — Леон, мы ищем уже два часа. Скоро вечер, Леон!       Свет трогает за плечо, заглядывает в глаза. Леонора разворачивается, едва подавив желание уложить девчонку хуком. Челюсти свело, брови ломит — любой нормальный человек сбежит, увидев её перекошенное от ярости и усталости лицо.       — Ты такая красивая, — внезапно шепчет Свет. — Только выглядишь уставшей. Давай поищем еду завтра, а?       Сверху падают ещё лепестки, оседая на её светлых волосах. Леон судорожно проводит рукой по своим тёмным кудрям — так и есть, она вся усыпана идиотскими лепестками. Как на грёбаной свадьбе.       Они сидят в кафе. Свет не стоит на ногах и ужасно проголодалась, а Леон слишком устала, чтобы спорить. Чёртовы контейнеры. Она достаёт сигарету, вспоминает, что здесь нельзя курить, ломает и сразу достаёт следующую.       Свет безмятежно листает меню. Румяная, на волосах и плечах всё ещё лежат дурацкие лепестки.       — Что ты будешь?       — Ничего.       — Пожалуйста. Я угощаю.       — Я не ем в кафе. Если бы мы не потеряли контейнеры…       — Леон. Забудь о контейнерах. Пожалуйста. Я сама закажу тебе что-нибудь вкусное.       Свет говорит неожиданно твёрдо и серьёзно. Даже акцент почти не слышен.       Им приносят сэндвичи с лососем и овощной салат. И белое вино.       — К красной рыбе красное вино, — бросает Леон. Есть она всё равно не будет, но промолчать выше её сил.       — А мы будем пить белое, — пожимает острыми плечами Свет. — За нас! И за любовь!       Бокалы соприкасаются с тихим звоном. Леон опрокидывает сразу половину, и перед глазами плывёт: она с утра не ела и очень устала. Только сейчас понимает, как устала.       Свет выуживает из салата ломтик помидора. Накалывает на зубочистку и протягивает Леон. Красный полукруг похож на улыбку Чеширского кота.       — Ulybaisa chacshe i chacsha ulybnetsa tebe. — Свет тоже смотрит на ломтик, как завороженная. — Улыбайся чаще, и… Нет, не могу перевести. Ты тоже думаешь, что это похоже на рот, да?       Когда ломтик касается губ Леоноры, Свет приоткрывает свои губы, такие же красные.       — Я не ем в кафе, — буркает Леон.       — Попробуй! — Лицо Свет ещё ближе, занимает всё поле зрения, и на миг Леон узнаёт в ней себя: уговаривающую съесть ещё кусочек, упрашивающую, угрожающую.       Леонора не замечает, как съедает половину салата и весь сэндвич.       Ночью Леон, как всегда, не спит. Курит у окна, кусает губы, рвёт в клочки какие-то бумажки. Выдыхает дым в тьму за окном. Вся её жизнь — тьма и дымка. Вечная грань между сном и явью. Бегство от усталости, вселенской, всепоглощающей усталости. И одиночества.       Свет подходит неслышно. Кладёт руки на плечи и едва успевает отскочить — рефлексы Леон не дремлют, как и она сама. Свет потирает бок, смотрит обиженно. Пусть скажет спасибо, что кулак скользнул, не причинив вреда.       — Иди в постель, — бросает Леон.       Свет снова прижимается:       — Не могу без тебя.       — А я без тебя могу! — взрывается Леон. — Какого чёрта ты за мной увязалась?       Если бы не Свет, она бы не прошаталась весь день по грёбаному парку. Не потеряла бы контейнеры. Не нажралась бы в кафе дряни, от которой болит живот. Вот-вот заболит, Леон уверена.       — Нет, — тихо, но твёрдо говорит Свет. — И ты без меня не можешь.       — Ты не мой соул.       — Ты не знаешь. — Свет скользит пальцами по подбородку, очерчивает скулы, разглаживает морщины на лбу. Касается складки между бровей, и напряжённая кожа отзывается болью. — У тебя… как сказать… Ты как в скорлупе. Ничего не чувствуешь, ничего не слышишь.       Леон хочет возразить, но каждое слово Свет, сказанное тихо и нежно, бьёт наотмашь.       — Позволь мне попробовать, — шепчет Свет, увлекая Леонору обратно в постель. Проводит ладонями по её лицу, целует морщины, разминает пальчиками усталую шею.       Леон чувствует себя окаменевшим куском глины, из которого пытаются лепить. Хочет сказать, что девчонка зря старается, но усталость и правда отступает, чтобы через секунду навалиться снова — уже другая. Свинцовая, жаркая, склеивающая веки.       — Ты мой свет, — шепчет Леонора, проваливаясь в сон. Долгожданный, забытый сон.       Спустя четверть часа она вскидывается. Сердце стучит, мышцы напряжены — надо бежать! Надо готовить, затем мчаться на работу, после — в парк, искать контейнеры…       — Шшш… — Свет баюкает её, почти не просыпаясь. Леонору обволакивает теплом, и она снова ныряет в бархатную тьму.       Впервые за много лет.       Кажется, со Свет она наконец обретёт покой. Не сразу, но это стоит того, чтобы ждать.