Мальчик и шкафчик

Ярким солнечным утром 25 июня 1941 года в Кенцавской гимназии проходило очередное полузаконное занятие по химии, с которого Ярек Лацгуновский страстно хотел уйти. Учитывая то, что Ярек, как один из самых смышленых учеников, мог добиться чего угодно и поступить куда угодно, он мог вообще не посещать эти занятия, но на них всегда ходила Лана Файн. Она давно мечтала поступить в медицинский университет и поэтому, хоть и имела способности к химии, воодушевленно посещала уроки пана Кавоцкого. Еврейка по национальности, Лана, начиная с момента оккупации, не имела права посещать гимназию, чтобы получить хотя бы среднее образование. Таковым было распоряжение пришедшей немецкой власти. Город тщательно делили на «еврейские» и «нееврейские» районы — Малое и Большое гетто, и процент еврейских учеников Кенцавской гимназии стремительно уменьшался, и порой безвозвратно. Спасало семью Файн пока лишь то, что отец-врач удачно и крайне анонимно вылечил одного немецкого офицера от венерической болезни. К тому же, фамилия Файн для немецких ушей не всегда звучала, как откровенно еврейская. Ярек сидел один за партой, подставив щеку солнцу, качался на стуле и думал, что же могло произойти с Ланой, что она отказала себе в удовольствии пойти на урок. Он весело размышлял о всяких небылицах, которые могли произойти с ней по пути в гимназию, о сломанных каблуках и обычном просыпании, но потом вздрогнул: «Немцы поняли, что она не полька, пришли к ней и арестовали. Отправили в Терракот, в гестапо! Расстреляли…» Он наклонился вперед, стул встал в обычное положение, и парта чуть надвинулась на впереди сидящую Катерину Мишницку, решавшую что-то про хром: — Я чуть не сломала ребра, Лацгуновский! — прикрикнула она. — Нельзя аккуратнее? — Мишка, слушай, а ты давно видела Лану? — спросил Ярек, притянув парту к себе. — Вчера видела, ну, — проговорила Мишницка, ненавидя свое прозвище, данное самым противным, картавым и тоже пропавшим их одноклассником. — Что тебе? — К ней никто не думал приходить? Ты не знаешь? Может быть… — Она просто проспала, Ярек, зря ты за нее волнуешься, — недовольно ответила девушка и отвернулась. — Лучше сотри последнюю цифру, там сегодня семерка должна стоять. Ярек взволнованно посмотрел на пустую часть парты, где должна была сидеть Лана, и увидел знакомую надпись: «Исаака нет 866 дней». Почему-то ее никто не посмел стереть, хотя почти каждый был уверен, что Исаака нет, и уже не будет. После того, как он исчез в январе тридцать девятого, в первую волну переселения евреев, пожалуй, одна лишь Лана надеялась, что он еще жив. Аккуратно заменив шесть на семь, Ярек вздохнул. Даже сейчас, находясь неизвестно где, его друг не переставал быть его соперником. Без лишней скромности Лацгуновский считал себя ничуть не хуже, но он никогда бы не смог стать таким же самонадеянным и острословным, как Исаак, хотя именно это, как он считал, и нравилось Лане. Столько денег он тоже не смог бы заработать, и его семья тоже. Ярек ни разу не дарил ей цветы, а тем более охапки роз, как Исаак это делал каждую неделю, потому что стеснялся и не имел в родителях популярной оперной певицы: «Но, — успокаивал себя он, — Лана не из тех, кого можно купить подарками. Исаак не на то поставил. Но где же ты, Лана?» Неприятно заболело под ложечкой — плохой знак. — Все, я пошел, — тревожно сказал Ярек, поднимаясь из-за парты. — Скажи Кавоцкому, что заболел… Мне нужно точно знать, что она дома. Мишницка оторвалась от уравнения и повернулась. Каштановые косы ударились о плечи, и конопатый нос привычно сморщился. — Успокойся. Ты стал каким-то нервным. Придет твоя Лана. Она, видимо, опять из-за Розенфельда расстроилась. Девичьи штучки. — А тебе его не жалко? — А что мне его жалеть? — снова фыркнула Мишницка. — Я уверена, что он опять надул всех и где-то прячется. Ставлю триста грошей, что он сидит сейчас на каком-нибудь острове, пьет какао и смеется над всеми нами, как всегда. При таких деньгах он бы мог откупиться от самого черта, не то что от немцев. И Лана твоя — дурочка, раз верит, что его согнали куда-то работать. Я тебя уверяю, что Розенфельд никогда в жизни не станет работать без денег, и страдать он никогда не будет, потому что у него всегда на все один ответ — деньги или вранье. Ярек остановился около парты девушки, глядя на нее со слабым презрением: — Ты не его подруга, ладно, но разве ты можешь так говорить? У него, мне сказали, сестер в концлагерь отвезли на опыты… — Но не его же. Он, наверное, и их обманул, а теперь прохлаждается. — Ты отвратительно мыслишь. Вот, что я тебе скажу. Тебе не стыдно? — Стыдно должно быть другу уводить подружку друга, когда знаешь, что у него на нее планы, — ответила девушка многозначительным тоном, снова вернувшись к уравнению. — Тем более, если ты думаешь, что друг этот мертв. Это ты отвратительно мыслишь, Лацгуновский. Все видят, как ты Лану охмуряешь, когда Розенфельда не стало. А еще мне что-то говорит… Ярек сжал зубы, по привычке поправил свой светло-русый висок и процедил девушке в самое ухо: — Ну и дура же ты, Мишка. Поверхностная, набитая дура… И вот здесь будет сульфат, а не сульфит, — он ткнул пальцем в тетрадь. — Ты и тут поверхностно думаешь. — Сульфат у тебя в голове, тупица. Мне осталось только уравнять. Уходи уже, проверяй Лану, еще кого там… а ко мне в тетрадь не лезь! — Потише, умники, — попросили с соседнего ряда. — Ты лучше мне не указывай, — прошептал Ярек. — Тут и слону понятно: сульфат хрома плюс аммиак да плюс вода — будет гидроксид хрома три, нерастворимый, и сульфат аммония. Никаких сульфитов, их и не может быть! Дай уравняю тебе. — Не надо ничего мне уравнивать, — шикнула Мишницка и покраснела. — Я сама… разберусь. Иди уже, Лацгуновский! — Нет, — Ярек сел на парту и ехидно заулыбался, — я хочу посмотреть, как ты уравняешь воду. Покажи, покажи. — При тебе я и к хрому не прикоснусь. — Тогда пошли к Кавоцкому, — склонив голову набок, хитро предложил Ярек. — Пойдем через него решать, раз ты такая стеснительная и не хочешь трогать даже хром. Девушка взглянула ему в ярко-голубые глаза, сощурилась и встала из-за парты: — И пойдем! — схватив тетрадь, она широкими шагами направилась в лаборантскую вместе с Яреком. В небольшой лаборантской между пробирок и колб сидел пан Кавоцкий — учитель химии, решивший выпить чашечку чая, пока дети решают реакции. Он хлюпал, и маленькие очки на секунду мутнели от пара. Полноватое лицо его тогда выражало удовлетворение, глаза начинали блестеть, а красивые черные усы выгибались коромыслом. — Что, Ярек, опять споришь с Катериной? — спросил пан Кавоцкий, отставляя чашку на столик, и улыбнулся шире, чем прежде. — Пан Кавоцкий, — ласково начала девушка, — он говорит, что здесь должен быть сульфат, а я думаю, что сульфит. У меня почти уравнялось, а он… — Да потому что кроме этого ничего быть не может, — вставил Ярек, заложив руки за спину. — А ты тупица, — прошептал он едва слышно. — Покажите, — продолжая улыбаться, махнул рукой учитель. — Что там у вас опять… Вдалеке в коридорах гимназии послышались шаги. Шаги стремительные и тяжелые. Их много. «Сюда! Сюда!» — голос совсем близко, на пороге. «Проверить у всех документы!» — уже в классе. — Немцы, — прошептала Мишницка в ужасе. — У меня документов… документов…паспорта… — Молчи! — шикнул Ярек, побледнев, и стал прислушиваться. Пан Кавоцкий замер, смотря в угол, и стал похож на статую. Он слушал и впопыхах переводил немецкие реплики, которые произносил офицер: «Так, паспорт… Зольцман. На колени. Так, ты. Паспорт! Паспорт! На выход! Ты… Это жид. На колени! Тоже жид. На колени!» — Ищут евреев? — снова прошептала Мишницка, боясь пошевелиться. Она заплетала, распускала и снова заплетала оставшийся кончик волос, и была белее мела. — Арестовывают. Всех в Терракот… За что? — спросил Ярек, обратившись к учителю. — Они опять устроили облаву? А вот Матеуш не еврей, почему тогда они его… Пан Кавоцкий точно вышел из ступора и бесшумно кинулся к шкафу. Стараясь не дрожать руками, он вытянул деревянную полочку с колбами на ней, аккуратно перетащил на стол. «Сколько вас? Где ваш учитель?» Ярек тоже подскочил к шкафчику и вытащил еще две пустые полки. Он знал, что их пришли убивать, но все еще не понимал, за что. Евреев в их классе сейчас было пять, и все пять фамилий он услышал вместе со словами: «На колени». «Они обречены. Все, кто сейчас в классе обречены, — в сковывающем страхе думал Ярек, прислушиваясь, как колотится его сердце. По ту сторону стенки плакала его одноклассница — Роза Зольцман — первая жертва выборки. — Они не за арестом пришли. Ланочка, не смей приходить сюда. Оставайся дома, оставайся». «Где ваш учитель?!» — Залезайте в шкаф. Быстро, — приказал пан Кавоцкий и запустил руку в ящичек под столом, откуда достал ключ. Мишницка растерянно смотрела на Ярека с застывшими в глазах слезами. Ей больно и страшно было дышать, и она не могла еще поверить, что сейчас нужно прятаться, чтобы не быть убитой. Девушка на мгновение подумала, что ее нет, и даже войдя в лаборантскую, ее не заметит ни айнзацгруппа*, ни кто-либо еще. Очнулась она в тесноте, темноте от скрипучего поворота ключа в замке. Рядом ощущалось присутствие, но оно было хорошим. Руки Ярека не могли найти удобное положение, и оставались так, как он затаскивал девушку в шкафчик — где-то за спиной. Пан Кавоцкий выбежал в класс: «Постойте, я учитель! Да, я их учитель. Я здесь. Эти ребята…» Дальше Ярек не мог разобрать. Мягкий голос учителя беспрерывно что-то говорил, убедительно делая паузы: — Мы лишь занимаемся химией. Евреев здесь нет, здесь наши гимназисты… Оставшиеся… Они не участвовали… Не знают… — Сколько их? — Девять. Девять человек и я. Мы всего лишь занимаемся химией, можете посмотреть тетради… — Вы учите всех, учитель? — Да… то есть…я не понял вопроса… В каком смысле «всех»? — Вы здесь учите евреев химии? — Нет. — Я не уверен. За стенкой автоматы дали короткую очередь. Вскрик. Звук мягкого падения. Тишина. Повторение вопроса. Мишницка вздрогнула, прижавшись к Яреку, и тот почувствовал, как она больно сжала его кожу. — Постарайся не слушать, — шепнул он и услышал шелест волос — Катерина кивнула. Она была ниже его и не могла дышать выше плеча, поэтому в носу стоял приятный удушливый запах одеколона Ярека: — Дышать тяжело. Воздуха мало. Мне бы повыше встать. — Надо потерпеть, они скоро уйдут. — Они убили их? — всхлипнув, спросила Мишницка, но ответа не получила. У Ярека онемела спина и наклоненная из-за роста шея, но смена положения была невозможна — он стоял напротив Катерины, обняв ее, как в танце, и вдыхал пыльный воздух над каштановой макушкой. — Ты прости, что я тебя так обнимаю, мне очень неловко, но можно ведь потерпеть немного, правда? Ничего страшного? — Ничего, ничего. Офицер с паном Кавоцким зашли в лаборантскую в сопровождении еще кого-то, вероятно, солдата. Посыпались колбы, пробирки. Полочки, стоявшие в шкафчике, опрокинулись, что-то зашипело. — Вам же было приказано, учитель, не давать образования евреям. Хотя я предполагаю, что вы все понимаете со второго раза. А ведь немецкий у вас хороший, — офицер заходил по лаборантской, листая документы и топча пробирки. От звука крошащегося стекла у Мишницки сводило зубы, близость смерти кружила ей голову, и она дышала в плечо Ярека коротко и часто. Тому становилось душно, но он не мог найти место, куда мог еще проникать воздух и свет. — Надеюсь, теперь-то до вас дошло, что каждый еврей в школе, лицее, гимназии будет расстрелян, — продолжал офицер, усевшись на стол. — Что вы, как белки, их прячете, скрываете-укрываете? Они вас губят, потом себя губят. — Это же дети. — Какие дети? Им по пятнадцать лет. К тому же это евреи. Дай любому из них оружие в руки, так они пойдут убивать. Дети, дети… Это подростки — самый озлобленный народ! А подростки-евреи и того хуже. Подрывают стену, твари, воруют… О, вы чай пьете? «Я не еврей, — облегченно выдохнул Ярек, предчувствуя освобождение. — Но у Мишки нет паспорта. Боже, где воздух?» — А что будет с теми ребятами? — спросил пан Кавоцкий глухим голосом. — Которые не… которые польские ребята. — Отведут в Терракот на допрос. Формальность. Главное, чтобы ничего интересного не нашлось. Вы так за них волнуетесь? Почему вы постоянно смотрите на шкаф? Прячете что-то кроме чая? — офицер подошел к шкафчику и дернул замок. — Нечто такое, что запираете на замок? — Мишницка задрожала и уткнулась Яреку куда-то в шею, не желая смотреть, кто ей откроет дверь. Лацгуновский закрыл глаза и замер. — Дайте ключ. — У меня с собой его нет. — Так уж и нет? — офицер снова дернул замок, и дверца немного отошла. Воздуха стало больше, но ни Катерина, ни Ярек не смели вдыхать его. Мишницка жалась к однокласснику, как будто пыталась спрятаться в него. Сердце клокотало, больно отдавая в грудь. — А что там лежит? — Кислоты, щелочи. Для экспериментов. Мы с ребятами ставим эксперименты. — А зачем заперли на замок, от которого нет ключа? Что вы фокусничаете, учитель? Офицер достал пистолет и стал стрелять по дверцам шкафчика. Две пули застряли в стене над головой Ярека, разбив колбы на оставшейся полке. Сверху начала течь кислота. Она затекала ему за шиворот и текла по позвоночнику. Две пули пролетели между их руками, одна из которых царапнула Яреку плечо. И три предназначались Мишницке. Она дернулась и просела, упершись коленями в Ярека. В полумраке нельзя было понять, что с ней стало, но на Ярека что-то брызнуло и начало стекать вниз вместе с кислотой. Это что-то было теплым и, видимо, темным, потому что салатовое платье Катерины стало стремительно чернеть. Офицер услышал грузный шелест, заглянул в щель и, ухмыльнувшись, осторожно поправил замок: — Ничего, пусть будет заперт. Щелочи, так щелочи. Раздалась снова трескотня очереди, и на пол упало тело пана Кавоцкого. Сапоги еще немного потоптались по стеклу, солдат порылся в документах, а потом все стихло. Ярек очнулся от белого света, бьющего ему в правый глаз, и понял, что до этого он был без сознания: «Три минуты? Десять? Полчаса?» Навалившись, он снова приоткрыл дверцу, и теперь мог сверху смотреть на кровавую грудь пана Кавоцкого. Голова того была повернута на шкафчик. Криво упавшие на кончик носа очки искажали мертвый взгляд учителя, делая его еще страшней. Вздрогнув, Ярек отвернулся и увидел перед собой, близко-близко, Катерину. Глаза у нее были закрыты, вероятно, она тоже была без сознания. Платье на ней все почернело, и рука Ярека, боязливо прижатая к тонкой шее, стала такой же черной и мокрой. «Мишка, — тихо позвал он. — Катерина, ты слышишь меня?» Надавив сильнее, он не ощутил пульс, только на руку полилась эта черная жидкость. Ужас накатывал постепенно: «Возможно, я не чувствую, а сердце колотится? Может, дышит?» Ярек подхватил ее под руки, потому что наклониться не мог, и стал слушать дыхание. Голова Катерины непослушно болталась, но он не хотел лишний раз трогать ее скулы не то от брезгливости, не то от страха, что она мертвая. Собравшись, он, наконец, подставил щеку к холодным губам Мишницки. Слух обострился невероятно, но Ярек слышал лишь собственное дыхание. Плечо вдруг защипало. Дрожь больно прокатилась по телу, когда он констатировал смерть. Пули вошли в горло, живот и бедро. Именно из-за раны в горле Мишницка еще пародировала жизнь в первые секунды расстрела шкафчика. Именно из-за нее, из-за пульсирующей крови можно было подумать, что она, судорожно трясясь, сдерживает крик. Именно она ее и убила. «Эх, Мишка», — Ярек отстранился, стараясь усадить ее поудобнее, хотя понимал бесполезность своей заботы. Искаженные глаза учителя смотрели на него по ту сторону неумолимо пугающе. Просунув нос в щель, Ярек ощутил слабый кислый запах. Он почему-то думал, что вне шкафчика воздух должен был пропитаться гарью и кровью его одноклассников, но воздух оставался все таким же летним и приветливым. В гимназии царила тишина, только под осколком колбы что-то шипело. Но это было за дверцей шкафчика. Близко и далеко. «Прекрасно, что он хлипкий», — подумал Ярек и снова навалился на дверцу. Она отошла на то же расстояние, и замок издевательски звякнул, не пуская дальше. Ярек навалился снова, сильнее, но результат не изменился. Разбежаться не было возможности, ударить еще сильнее не давало раненое плечо, а развернуться не давала Мишницка. Воздух есть, кислота не течет по спине, а лишь капает, он не сидит с медленно умирающим человеком, и кто-то же должен открыть проклятый шкаф… Все, казалось, уже наладилось, но шкаф никто не должен был открыть. 25 июня 1941 года — был последним днем полулегального обучения в Кенцавской гимназии. И закрыть ее обязан был пан Кавоцкий, который так ужасно смотрит на него сейчас. «Они устроили облаву на евреев, — думал Ярек с накатывающими слезами, — они убили Лану, поэтому она сегодня не пришла. Никто не придет за нами… за мной». И тут его озарило: нужно сорвать проушины* для замка, ведь они не такие крепкие, как сам замок. Стремительно выпрямившись, Ярек уперся пальцами снизу в оставшуюся полку, толкнул ее, и сверху снова полилась кислота. Он закрыл глаза, опустил голову и толкнул полку так, что та выгнулась по диагонали. Осколки колб, пробирки полетели на голову, но Ярек схватил полку в руки — только она и нужна была ему. Полка прекрасно входила между дверцами, и, размахнувшись, насколько позволял шкафчик, Ярек ударил ей по замку. Тот скрипел, точно смеясь, и не поддавался. Пять ударов, и ничего. Двенадцать. Снова ничего. Проушины провисли, но не оторвались. От ударов в деревянной полочке образовалась вмятина, и Ярек продвинул ее подальше. Воздух по ту сторону дурманил его мысли, в которых он вдыхал его полной грудью. Замок обязан был поддаться рано или поздно, иначе как поверить в то, что самый смышленый и крепкий мальчик в классе стал узником школьного шкафа? Полка получила пять вмятин, а замок получил сто двенадцать ударов. На сто тринадцатый полка разломилась, и больший ее кусок упал на пол лаборантской. «Черт!» — закричал Ярек и ударил локтем по дверце. Уставившись правым глазом в щель, он снова увидел лицо пана Кавоцкого, но кусок полки точно сквозь землю провалился. Гнев смешался с паникой. Ярек метался в импровизированной ловушке, как рыба, но замок и не думал смилостивиться над ним. Он бился, пока рука не онемела от боли. Кровь неявно потекла под рубашкой, немного впитавшись. «Я не выйду отсюда, — Ярек всхлипнул и уткнулся виском в дверцу. Его ждала голодная смерть в темноте и онемении. Так он предположил, и предположил совершенно точно. — Мы заперты, Мишка. Все. Мы заперты». На дно шкафчика натекла кровь Мишницки и смешалась с реагентами. Когда Ярек нашел в себе силы переступить с ноги на ногу, смесь эта хлюпнула и вытекла через щель. Красный ручей подбежал к щеке пана Кавоцкого и обнял ее. Ярек уже не мог смотреть в глаза учителя, ведь потом, возвращаясь к Катерине, думал, что и у нее открыты глаза. Уже через час после того, как шкафчик был расстрелян, ему стало казаться, что она моргает. Все последующие попытки выбраться провалились, шкафчик постепенно превращался в гроб. Отчаявшись, Ярек начал убирать осколки с волос Катерины и вытирать ее лицо. Он еще раз проверил отсутствие пульса, убедился в смерти, но в душе не хотел отмечать, что с ним сидит уже труп. Это слово пугало Ярека до дрожи, он отворачивался, смотрел в щель и нюхал воздух. Снизу смотрели искаженные глаза учителя. Ярек зажмуривался, но потом представлял, что на него смотрит Мишницка: «Боже мой, как ужасно, — думал он, пытаясь не начать паниковать. — В классе еще пять трупов. За ними должны прийти. Не могут же расстрелять весь город, в самом деле? Мишка, а когда о тебе начнут волноваться, что тебя нет? Сколько мне еще сидеть здесь с тобой? Здесь вообще-то неудобно, тем более, ты холодная. Ты такая холодная, Господи, — и ужас снова охватывал его. — Помогите! Выпустите меня отсюда! Помогите! Помогите!» И дверцы шкафчика гремели и дрожали. «Что вы на меня смотрите, пан Кавоцкий, в самом деле? Что я вам сделал? — спрашивал Ярек, вытирая нос. Голос сорвался. Прошло уже несколько часов с того момента, как он последний раз видел свет не в дверную щель. — Смотрите, смотрите… а я вообще-то правильно сульфат определил. А что вы мне скажете? Правильно, ничего. Уже ничего. А Мишка тоже хотела бы послушать. Жаль, что вы не можете отвернуться. У вас, знаете, не самый приятный взгляд. Ну, учитывая то, что вы мертвый… У вас у обоих неприятный взгляд. Мишка, а ты знаешь, что мы с Исааком только приятели? Это разные вещи. Друг у него в Петербурге, настоящий друг. Он бы, как ты говоришь, не уводил у него девушку. Как думаешь, Исаак бы поступил так, если бы меня убили? Ты скажешь, что да, знаю. А тебе скажу, нет. Он не самый благородный, не самый хороший человек, но есть и у него грань… И хотя бы он не смотрит, как рыба, на меня! Пан Кавоцкий, ну Боже мой, разве так трудно отвернуться и не пялиться на меня?!» К вечеру Ярек перестал чувствовать правую ногу. Левой он пинал кровь, чтобы та стекала на пол и заволокла очки учителя, но ее было мало. «Выпустите меня. Помогите, пожалуйста. Меня зовут Ярек Лацгуновский. Я заперт в шкафчике в лаборантской. Со мной еще одноклассница. Ее имя Катерина Мишницка. Ее не надо спасать, она мертвая. И холодная. Но почему-то моргает. Не знаю, как это объяснить. Она притворяется, возможно. У нее черный живот и шея. Концентрация кислоты небольшая, ей не разъест лицо, но я на всякий случай его вытер. А у меня спина мокрая, хотя тут не жарко. Это щелочь или опять кислота. Мне немного щиплет руку, хотя я ее не очень чувствую. Выпустите меня отсюда, пожалуйста. Я заперт в шкафчике в лаборантской». Все было против него: воздух продлевал мучение, рядом полусидел труп Катерины, и никто и не думал открыть шкаф.

***

— Ярек, это ты? Он усмехнулся, подумав, что теперь Катерина уже и говорит. — Тебе ли не знать? — иронично спросил он, обратившись к Мишницке. — Я сижу тут уже сто лет, сросся с тобой, как сиамский близнец. Так ты хочешь, наконец, признать, что я был прав? Хочешь или нет? У тебя было время подумать, — и он пискляво хихикнул. Замок опять звякнул, веселя его, но Ярек уже не смотрел в щель. Свет то уходил, то приходил. Снова захрустело стекло под ногами. — А почему ты не хлюпаешь? Это же кровь, да? С тебя что-то вытекало так противно. Слюни что ли? Хи-хи-хи… — Ярек, ключ у пана Кавоцкого? — Не знаю, у него, а, может быть, и не у него. А может, украли его? Воры. Хи-хи. Тут ходил офицер и солдатик. Он и стащил. Ты разве не слышала, как они тут шарились? — Не волнуйся, я скоро тебя открою. Подожди немного, я уже нашла ключ. Дверцы прижались, погрузив его в темноту. — Как ты нашла ключ, если он у пана Кавоцкого, а ты внутри со мной? У тебя руки такие длинные? Ключ повернулся, и дверцы распахнулись. Тусклый свет ударил в глаза, оглушив Ярека, который, обессилев, выпал прямо на кого-то, кого разглядеть не успел. Они упали прямо в стекло, рядом с учителем, немного его подвинув. Следом вытекла кровь, и Мишницка просела ниже. Он обвыкся, как котенок в коробке, и стал осторожно рассматривать лаборантскую. На столике лежали их с Катериной тетради, присыпанные осколками. Вокруг мокро, кроваво. Просторно. И дышать так легко. Его гробик открыт, Мишницка брезгливо отвернулась, а его кто-то держит, обнимает, что-то говорит. Это была девушка, красивая, с двумя черными косами, такими, что язык просто не повернулся бы сказать «косички». Лицо немного удлиненное, растерянное и напуганное. У глаз очень милое выражение, они всегда смотрят на него, на руку, но цвет нельзя определить. Какой-то невероятный. На ней голубое платье с ажурным воротничком. Так жалко его портить из-за крови. Она знает его имя, его самого, но откуда? Ярек смотрит в невероятные глаза, пытаясь вспомнить их. Связать то ласковое обращение к нему с давнишним знакомством не получается. Он не видел эту девушку никогда. — Все закончилось. Ты выбрался, — говорит ее высокий голос. — Я здесь, Ярек. Здесь. «Но кто ты?» — Видишь девушку, которая отвернулась? — спросил Ярек, усаживаясь ровнее. — Она такая врушка. Вот недавно со мной говорила, а сейчас молчит. Стесняется. У нее голос странный, но ты-то понимаешь, это из-за горла, — и он стал разглядывать кровавое горло Мишницки. — Вообще-то она больше моргать любит… — Ярек, ты узнаешь меня? — тревожно спросила девушка, наклонившись к нему. — Кто я? — Удивительно, что она такая холодная, притворяется, что мертвая, но я-то с ним вот знаю… Девушка подскочила и села перед Яреком, взяв его руки и с ужасом глядя в глаза: — Ярек, кто я? Скажи, кто я? Он внимательно посмотрел на нее, дивясь, почему она так пытливо наблюдает за ним. Под ложечкой заболело. Тень воспоминания пронеслась в голове подобно молнии. Ярек был обязан ее вспомнить, потому что так ему велела эта боль под ложечкой. Ему вспомнились охапки роз, приятный уху смех, чье-то низкое, глубокое пение, черные, немного спущенные книзу глаза, насмешки, теплота дыхания в плечо и почему-то чувство ревности. Ярек опустил глаза, мучительно пытаясь вспомнить. Взгляд его цеплялся за детали облика девушки. У нее длинные красивые пальцы, красные завязки на косах. И глаза у нее все-таки светло-карие, и они слезятся. — Ты… ты Лана Файн, — прошептал он, потянулся к девушке и зарыдал.