Мальчик и шкафчик

Девушка, которую Ярек опрометчиво назвал Ланой Файн, отвела его к плачущей женщине, которая называла себя его матерью. Рука перестала кровоточить, даже спина и шея больше не болели. Прихрамывая, он добрался до комнаты и лег в кровать, проспав в ней до следующего утра. Его разбудил шум, несущийся с улицы. Из всех голосов Ярек точно мог различить немецкий громогласный говор группы конвоиров. Он поднялся, не понимая, что с ним происходит, и вышел на балкон. Третий этаж, вид прекрасный. Толпа, вытянувшаяся ребристым пестрым драконом, ползла по улице и шелестела. Люди разные: угрюмые, настороженные, нервно улыбающиеся, с детьми и без них, с вещами и без них. «Какая организация! Прямо парад, — подумал Ярек. — Эй, Лана Файн!» — вдруг закричал он, радостно замахав рукой. Девушка в белом платье с черными косами встрепенулась, начав искать источник голоса. И как будто вся колонна остановилась, смотря на ее поиски. С ней было еще трое: мальчик, мужчина и женщина. Вещей нет. Она повернулась налево, направо, обернулась назад. «Ланочка!» Ее глаза поднялись вверх, Ярек точно их увидел, и девушка остановилась, смотря на балкон. У нее дрожали губы. Слезы совершенно неожиданно для него вдруг потекли на расцарапанную щеку. «Что такое? — спросил он одними губами, чувствуя нечто схожее с беспокойством.- Тебе не нравится, когда на тебя смотрят, Лана Файн? Ла-на Файн». Это имя для Ярека значило очень много. Во-первых, его приятно было произносить. А во-вторых, оно ассоциировалось у него со свежим воздухом, точно таким же, как в это утро. «Здравствуй, Ярек». Тонкая рука с длинными пальцами слабо помахала ему и накрыла сверху вторую руку, прикрывающую дрожащие губы. Белое платье развевалось от легкого ветра. Колено разбито. Лану толкнул конвоир, правда, не сильно, она даже не упала. Женщина подошла к ней, что-то спросила. Ответ: «Он не узнал меня, мама». И дракон пополз дальше, кряхтя. Во второй раз, когда Лана посмотрела на балкон третьего этажа, на него лишь одиноко выбивалась белая штора. Ярека не было. Но Лана знала, что ей больше не суждено его увидеть. Облава на евреев завершилась успешно. Несколько недель спустя к Яреку пригласили врача. Парень находился в странном отрешении, как будто ждал чего-то. Ни о чем не спрашивая, ничего не прося и не жалуясь, Ярек тихо сидел у себя в комнате на кровати перед доктором: — Меня заперли в шкафчике, я сидел там с одноклассницей. Ее имя Катерина Мишницка. На меня смотрел учитель химии пан Кавоцкий. — Это он вас запер? — Да. — За что? — Не «за что», а «почему», наверное, вы хотите спросить? К нам пришли немцы в класс, стали проверять документы. Он нас запер. Арестовали евреев, расстреляли Розу Зольцман… Вы думаете, я вру? — обиженно произнес Ярек. — Я не вру, я правда… Пан Кавоцкий умер. Его застрелили. Он мертвый смотрел на нас с Катериной. А она живая? Вы не знаете? Я просто запутался… Она то говорит, то не говорит, а если говорит, то у нее голос такой высокий, а на самом деле грубоватый. И она грубоватая. Неправильно решает про хром. Путает сульфат с сульфитом. Дурочка. А вот Лана Файн хорошая. Она меня открыла. Вы не знаете, где она сейчас? Врач ушел в другую комнату вместе с мужчиной и плачущей женщиной, оставив его в комнате. Ярек не мог долго сидеть и слушать тревожные реплики врача, поэтому, аккуратно прикрыв входную дверь, вышел на улицу, на ее простор. Он врал врачу и не врал. Не врал про немцев, Мишницку и Кавоцкого, про их мертвые глаза и моргание. Про полку и голос, про чудесную Лану, с которой он хотел бы еще раз свидиться и погулять. Но врал про страх, ведь Ярек практически не спал. Ночник не развевал мысли о мокрой шее и огромном пятне на салатовом платье. В голове слышался звук хлюпающей крови. Полка ударялась о замок сто тринадцать раз и отламывалась. Всегда сто тринадцать раз, затем падение. Ярек думал, что не считает их, но полка никогда не разваливалась раньше ни на удар. «Надо начать считать другие предметы, — думал он, шагая по незнакомой улице с названием Свободная. — Почему именно удары полкой? Нормальные люди овец считают, а я нормальный как-никак. Бессонница проклятая, будь она неладна. Хлюпанье, как банка с компотом. Вишневый компот красного цвета. Можно считать цветы. Розы. Почему розы? А потому что нравится. А еще нравится имя Ланы Файн. Видимо, она любит эти цветы, поэтому я так вдруг захотел. Она красивая. Руки красивые. Итак, розы. А как считать? Раз роза, два роза… Роза Зольцман, — Ярек задумчиво остановился на тротуаре и стал рассматривать свои ботинки. — Непривычно. Нужно привыкнуть». — Яг’ек! — картаво прикрикнул чей-то знакомо-незнакомый тенор. — Подойди сюда! Тот настороженно оторвал взгляд от ботинок и вгляделся в того, кто его звал. Худой паренек, его ровесник, в смешных полосатых штанах не шел, а крался к Яреку, постоянно оглядываясь. Когда паренек подошел совсем близко, то не встал рядом на тротуаре, а просто уставился на Ярека злыми и одновременно радостными черными глазами. — Привет, — из вежливости начал Ярек, припоминая эти глаза. — Пг’ивет, — передразнил его паренек и хлопнул по плечу. — Г’азве так тг’удно подойти, когда тебя зовут? Да ты как будто и не г’ад мне? Я вообще-то два года, как пг’опал, — Ярек молча смотрел в большеглазое лицо и думал, какое же оно пыльное и поцарапанное. — Чудесно, что я тебя встг’етил сейчас, а то у меня обг’азовались некотог’ые пг’облемки с одной дамочкой… Боже, почему так много слов с этой буквой… Яг’ек, идиот, ты что, пьяный что ли? — рассердился паренек, но не повысил голос. — Это же я, твой одноклассник, твой дг’уг, Исаак. Ты забыл меня, не пойму? — и теперь он молча смотрел в его лицо. — А как твоя фамилия? — Г’озенфельд. Я Исаак Г’озенфельд, чтоб тебя! Что ты пг’идуг’иваешься! — Розенфельд… Ты еврей? Паренек вытянулся и задрожал, снова начав оборачиваться: — Я не евг’ей. Я твой дг’уг, Исаак. Что ты такое говог’ишь? — он выдохнул, успокоился и немного ступил на тротуар. — Яг’ек, с тобой все хог’ошо? Тот пожал плечами: — Врач подозревает, что у меня душевное расстройство. Он думает, что я его обманываю, что Мишницка моргала. Мне кажется, это она ему нажаловалась, потому что тогда отвернулась, как будто обиделась… — Ты о чем? — 25 июня 1941 года была же облава на таких же евреев… — Тихо, — буркнул Исаак. — Прости, — и Ярек рассказал ему все, что произошло с ним несколько недель назад, ничего не упуская. Исаак слушал и осознавал, что тот до сих пор не понимает, кто стоит рядом с ним: «Бедный Яг’ек, — подумал он. — Как бы немцы не узнали, что он свихнулся, а то всю семью в гестапо затаскают. И что мне у тебя попг’осить тепег’ь? Ты сам уже, как г’ебенок. Ты хоть помнишь, где живешь? Ты хоть помнишь…» — Ты не знаешь, где сейчас Лана Файн? Это тоже твоя одноклассница, она тебе очень нг’авится. У нее волосы такие чег’ные-чег’ные, она очень добг’ая. Я ей цветы даг’ил, помнишь? — Лана Файн любит… Розы? — и снова боль под ложечкой вместе с подобием ревности родились в Яреке. — Исаак Розенфельд… любит Лану Файн? — Хм, — вздохнул тот, — да, но это сейчас неважно. Ты знаешь, где она? Лана Файн. Ты должен знать. — Лана Файн была на параде, я смотрел на нее с балкона. Я ей махал, она мне махала. Красивая рука с длинными пальцами… — Какой паг’ад? Когда? — Да вот… на днях. Я не знаю, — Ярек побледнел, разволновался. — Их было много. Дракон полз по улице, по-немецки кричали. А что ты спрашиваешь? Зачем ты спрашиваешь? Откуда мне знать? — Какой дг’акон?! — закричал Исаак, схватив того за воротник. — Ты не понимаешь, что их погнали на казнь, тупица? Их сейчас станут фасовать, как скот! Их г’асст’еливать будут у Холмов! Ты думаешь, это чег’тов паг’ад?! Дг’акон ползет у него по улице! Лану могут убить, ты хоть это понимаешь? Как ты мог забыть ее? Это же Лана! Да что с тобой такое?! — Сестер Исаака Розенфельда увезли из города в вагонах, — чуть не плача, выпалил Ярек, и Исаак отпустил его. — Я тебе не вег’ю. У тебя не все дома, Яг’ек, — он развернулся и пошел прочь. — Почему вы все мне не верите? — спрашивал Ярек ему вслед, ощущая странное чувство, не похожее ни на одно из тех, что ему приходилось испытывать. — Я плохо сплю, а еще мне страшно. Лану Файн не могут убить, потому что она открыла мне дверь. Она замечательная, правда? Но почему-то мне страшно. Не за Лану Файн. Мне страшно жить, — Исаак остановился и стоял к нему спиной, тяжело дыша. — Разве тебе не страшно, Исаак Розенфельд? Тот постоял еще немного, раздумывая, но развернулся и подошел к Яреку, опять не ступая на тротуар: — Если ты считаешь меня дг’угом, как я считаю тебя, то выполни, пожалуйста, мою пг’осьбу. Пг’иди сегодня же на улицу Пулаского, дом двенадцать, кваг’тиг’а двадцать семь. Там живет пан Пеньковский — высокий мужчина с пушистыми седыми волосами. Скажи ему: «Исаак Г’озенфельд очень пг’осит вас найти его в Малом гетто. Он почти сделал новые документы, поэтому не пг’инесет вам никаких пг’облем. Он готов г’аботать у вас кем угодно. Пожалуйста, найдите его». Пег’едай ему это. Только сегодня, пожалуйста. — А улица Пулаского где находится? — спросил осторожно Ярек. — Еще две улицы пег’ейти, — вздохнул Исаак. — Совсем недалеко. — Ты же можешь сам дойти? Тот опустил глаза: — Я… не могу. Поэтому тебе сказал. Пулаского двенадцать. Кваг’тиг’а двадцать семь. Пг’ощай. Когда начало смеркаться, Ярек пришел домой. Плачущая женщина долго держала его в своих объятьях, говоря, чтобы он ее так больше не пугал и не уходил без спроса. Он кивнул и ушел в комнату. С приходом ночи спать Ярек и не думал, хотя сегодня его не мучила полка со своими сто тринадцатью ударами. Его мучили мысли о Лане и о том, что он не пришел к пану Пеньковскому с просьбой. Он вспомнил это и сел на кровати. У него как будто поднялась температура, было слишком холодно. Суетливо подбежав к столику, Ярек, чтобы не забыть, написал в блокноте следующее: «Пану Пеньковскому (высокому человеку с пушистыми седыми волосами). На ул. Пулаского 12, кв. 27. Исаак Розенфельд, мой друг и одноклассник, очень просит вас найти его в Малом гетто. Он сделал новые документы, поэтому не доставит вам проблем. Помогите ему с работой, он будет работать у вас кем угодно. У меня к вам тоже просьба, уважаемый пан Пеньковский. Я вас не знаю, но мне кажется, что вы можете помочь. Пожалуйста, найдите девушку по имени Лана Файн. Она наша с Исааком одноклассница. У нее невероятные глаза, красивые руки и черные-черные косы. Еще белое платье. Она очень добрая, и голос очень красивый. Вы сразу ее узнаете. Вот я и выполнил просьбу. Я очень болею, как говорят, и, кажется, меня опять заперли, но уже в комнате. Мне страшно жить. Еще я, кажется, в чем-то виноват… С уважением к вам, Ярек Лацгуновский». Всю ночь его душа переживала набросившуюся смесь из самоедства, разочарования, боли под ложечкой, восхищения, негодования, нехватки воздуха и боязни темноты. Лана Файн махала ему под балконом вместе с Мишницкой, и вместе они считали, сколько дней прошло с тех пор, как исчез их картавый одноклассник. «Я сейчас спущусь к вам. Я разговаривал с ним сегодня днем», — уверил их он и подошел к двери. Ярек не ошибся — она была закрыта на время комендантского часа по неосторожности родителей. Они не хотели, чтобы он выходил. И он, послушный ребенок, не стал бороться с заточением. Душа у него совсем обессилила. Перед рассветом он уже никого не видел, но отчетливо понимал, что 25 июня он очень сильно и трепетно ждал Лану Файн, которую сегодня убили на «передержке». Об этом говорила просто невыносимая боль под ложечкой, которая никогда не врала. Ревность пропала, потому что снова пропал Исаак. «А она бы не считала дни моей пропажи». Под неизменным светом ночника была завязана в петлю бельевая веревка, напоминавшая завязки на косах Ланы, и на ней, не дожидаясь момента, когда утро наступит окончательно, повесился бедный Ярек Лацгуновский.