Без названия.

Лофт в отвратительных холодных металлических оттенках, что так не нравились хозяину и выворачивали душу наизнанку, приветливо отразил свет ламп из коридора и заглушил шум машин и людей с улицы. Свет фонарей и люминесцента утонул в тяжелых шторах жуткого темно-синего цвета. Холодильник как-то жалобно пискнул и задрожал не то от электричества, не то от страха. Мужчина, пошатываясь и на ходу стягивая неудобную и непривычно мрачную одежду, медленно плелся в сторону ванной, роняя не только темные шмотки, но и вещи с тумб и столов. От него несло перегаром, куревом и, вроде как, помоями. Он даже не мог уже вспомнить, куда именно его на этот раз кинули. Ноги подкосились, и хозяин рухнул на порог темной комнаты. Где-то на задворках того, что осталось от разума, какой-то маленький человечек молился, чтобы этот жесткий и неудобный порог принадлежал именно этой чертовой ванне. И чтобы у него наконец-таки получилось утопиться в холодной воде, а не алкоголе, как обычно. Но чтобы это сделать, требовалось хотя бы подняться, чего человек точно сделать не мог. Пол был таким приятным и холодным, что тело расслаблялось, хоть и мелко подрагивало от безуспешных потуг поменять положение в пространстве. Все горело и пылало так, будто его кинули в жерло вулкана или бросили в костер, как салемскую ведьму или очень аппетитную картошку. Начиная с кончиков пальцев и дальше вверх по рукам, ногам, поближе к тонкой шее подбирался жар. Он шел медленно, заставляя кожу краснеть и тлеть от каждого лихорадочного и столь болезненного вздоха. А перед глазами было только пламя. Столь жуткое, столь неконтролируемое, столь прекрасное, что слезы не переставали течь из глаз. Пламя столь же холодное и страшное, как этот адский лофт и все в нем находившееся. Мужчина потянулся дрожащей рукой шее, где, словно поводок, болели старые раны. Маленькие, уже чуть заметные точки от чего-то тонкого, линии, полоски как от чего-то острого, петляющие и танцующие словно огненные языки. Странное, сгоревшее чувство, будто одного прикосновения хватит, чтобы из них вновь пошла кровь и окрасила все вокруг в грязно-бурый цвет. В горле застрял комок нервов, и тяжелый выдох обжог чувствительное сердце. Тело реагировало без его ведома, отчего мужчине оставалось только хныкать. Он остановил свою руку, не донося до саднящей шеи. Она замерла там, где, словно клеймо, под темной, грязной рубашкой было выжжено проклятие. Человек зажмурился, громко и надрывно сглатывая, и попытался прогнать это чувство. Сейчас не время. Но руки сами, без сознательного приказа, залезли под рубашку, очертили пресс, бока. Поднимались выше, чтобы с силой сжать уже торчащий сосок, вырвав громкий и протяжный стон. Неудобная, непривычная, такая странная одежда натирала. Внизу все промокло до брюк. И мужчина еле-еле остановил свои руки от блуждания по телу в поисках разрядки. Сейчас. Не. Время. Сейчас важен лишь холодный душ и сон, чтобы все ушло и растворилось. Чтобы все существующее оказалось лишь сном. Чтобы ушел этот жар, этот холод, эта дрожь и неутомимая жажда, что сводят с ума. Чтобы все это покрылось ледяной коркой и перестало его тревожить, позволив просто уснуть и не просыпаться. Это единственное, о чем он сейчас молил. — Расскажите немного о себе. Почему вы сменили род деятельности, хотя и окончили геройский факультет Юэй? — Какие вы личные вопросы задаете, мисс, — мужчина в телевизоре попытался отшутиться, но вышло слишком плохо. Старые раны вновь кровоточили. — Ну почему же! Это интересует всех нас! — она искренне издевалась и над ним, и над телезрителями. Никого это больше не интересует и не может интересовать. Но мужчина покачал головой, собираясь с духом. Она так просто его не оставит в покое. Как и этот мир, впрочем. — Откровенно говоря, мое будущее как героя разрушилось во втором классе старшей школы. Или, быть может, даже в первом? Но в любом случае возвращаться к такому, как я, не хотелось. Да и сейчас вряд ли вернется. И как-то... я слишком привык к тому, чем занимаюсь сейчас, чтобы думать о том, как могло все сложится, не случись того, что случилось, — мужчина оттянул рукава темной водолазки и поправил темно-фиолетовый шарф. Тело начало неприятно покалывать, а раны саднить. Снова. — И не жалеете? Совсем? — Мне не о чем сожалеть. Это пустая трата времени, которого у меня и так уже нет. Сейчас нужно просто наслаждаться своей жизнью. Черты лица перестали быть кукольными. Оно стало мягче, живее, чуть приятнее на первый взгляд. Но все же, лик все равно не был похож на человеческий. Большие лавандовые глаза не сияли ослепительным светом, как когда-то давно. Улыбка была извиняющаяся, полная не то боли, не то отчаяния. А руки... длинные и белоснежные пальцы перестали быть столь идеальными. Ладони волей не волей пытались всячески спрятаться, закрыться — будто в них есть все грехи этого мира. Мужчина на экране болезненно вдохнул и выдохнул. Ему было невыносимо вновь сидеть под светом софитов в телестудии и отвечать на вопросы. Но он продолжал сидеть, цедя из себя кроху за крохой ту силу и гордость, что была в прошлом. Песчинку за песчинкой… Медленно. Болезненно. Надрывно. Снова. И снова. И снова. Блондин прошелся по кафельной плитке квартиры к дивану, оставляя за собой мокрые следы ног и капли с волос. Ноги еле поднимались и несли хозяина вперед. Руки же безвольно висели по бокам, покачиваясь в такт движению. Некогда прямая спина была скрючена в какую-то болезненную загогулину. К воде на полу примешивались бледно-розовые, не видные в темноте, но чувствующиеся кожей, оттенки, от которых мужчина дрожал и чуть слышно всхлипывал. Сейчас он мог не строить из себя непобедимого или супер-сильного. В этом больше не было смысла. Туша безвольно упала на диван с грохотом и пылью. Шрамы на теле горели. Раны саднили и кровоточили. Щеки опухли от оплеух, а губы покраснели. Кожа покрывалась мурашками, а конечности слегка подрагивали. Ему было так тяжело в этом темном мире, что каждый день его не покидала мысль о том, как бы побыстрее все это закончилось. Мужчина обнял какую-то игрушку, которую ему кто-то когда-то подарил. Ничем не примечательная плюшка с предположительно добрым и простым выражением лица, призванная успокоить трепещущее юное сердце. Только вот взрослым оно не помогало. Вот вообще. Только обнимать было удобно, будто и не нужны другие люди. И он бы с радостью согласился на это. На жизнь без своей пары. На смерть без своей пары. На будущее без своей пары. — Но это же невозможно, — блондин пересилил себя и сел ровно с хрипом, с хрустом, с надрывом. Тело все еще пылало, но уже не так сильно и жарко, отчего мужчина почти блаженно прикрыл глаза. Все вокруг стало вдруг таким холодным и приятным, что приходилось закусывать губу от ощущений. Волна возбуждения вновь накатывала на него, заставляя пытаться отвлекаться на что угодно, кроме приятных мурашек на коже. Он поднял руку, просматривая сквозь пальцы потолок и сглатывая. “Если бы это была его рука,” — шальная мысль потонула в резком желании оказаться рядом. Пара капель слез скатилась с уголков глаз, и он выдохнул громко и протяжно. Одной рукой он все так же обнимал плюшку, вцепляясь в нее пальцами. А другой засунул пальцы себе в рот, облизывая и обсасывая их. От волос пахло чужим шампунем, от рук чужим мылом. Но пальцев мало. Их всегда мало. Мужчина вновь завалился на бок, громко постанывая и вжимаясь в игрушку. Жар будто испарялся с его кожи, оставляя за собой прохладу. Неприятное ощущение чужой причуды проходило, оставляя за собой жуткое чувство неудовлетворенности. Ему опять хотелось больше. Намного, намного больше. “Как дрессированная собачка,” — выпуская пальцы изо рта, он вновь сжал сосок, сжимаясь и дергаясь от приятных ощущений. Если бы хоть кто-нибудь узнал обо всем, что и кого ему приходится скрывать — его лишат всего в этом мире. А этого он не хотел. Если его лишат того, чем он научился жить — он не вынесет. Но и отказать он не мог, не имел на это сил. Каждый вечер словно тиканье бомбы в ожидании чуда или взрыва. Но нет. Все продолжалось так же, как и началось. Тихий щелчок. Уверенные, но болезненные шаги. Дыхание жаркое, он чувствовал его в любой точке дома, и тяжелое. Запах огня, крови и паленой плоти. А потом ярко-голубые глаза в темноте. Как у зверя или, быть может, у дьявола. Он не знал. Но каждый взгляд пылающих ледяным огнем глаз заставлял громко и томно выдыхать. Каждый раз, когда ледяным и холодным голосом жарко выдыхали его имя — подкашивались колени и дрожали руки. И каждый раз все было как в первый. Все повторялось снова и снова. И он растворялся в этом. На протяжении столь долгих лет, капля за каплей, он убивал в себе героя и защитника слабых. Он позволял себя калечить, оставлять клеймо, шрамы — все что угодно, лишь бы тот герой, которым он хотел стать, исчез. Ему сойдет все — лишь бы прошлое сгорело и перестало его тревожить. Он так сильно хотел, чтобы Неперестающий подмигивать развеялся пеплом и оставил его в покое. Потому что Аояма Юга больше не может быть рыцарем. И никогда не мог. Ему никогда не нужен был этот чертов мир. Ему не нужен этот блядский свет и прогнившая справедливость. Ничего из того, что пытаются вдолбить в маленьких детей ему нахрен не нужно. В той тьме, в том адском пламени ему было хорошо. Он мог разрушать и сжигать все, что пожелал бы. Он мог испепелить героев, справедливость, весь этот мир. И это чувство блаженства не оставляло внутри ничего, кроме удовлетворения. Ему не нужны были ни близкий человек, ни семья. Ничего, что должно оставлять каплю разума и связь с этим уродским миром. Это было не нужно. Было хорошо и так. Идти рука об руку с людьми, которые поддерживают. Убивать вместе с людьми, которые не брезгуют и не думают, что он не прав. Быть рядом с людьми, которые думаю почти так же, как и он. Если в этом гребаном мире каждому уготовано свое собственное счастье — это было его маленьким раем. Пусть прогнившим. Пусть эгоистичным. Пусть раздражающим, бесячим и жутко гадким. Но это место, которое нравилось ему и которому нравился он. Единственное место, которое не прогоняло его. И единственные люди, которые не говорили, что он слаб, что он мусор, что лучше бы ему не появляться на свет. А единственным желанием, что пылало в сердце и заставляло гореть адский огонь, было уничтожить. Испепелить. Изничтожить. Предать земле, не позволяя даже крысам помнить такого человека. И все шло хорошо. Все шло прекрасно. Все шло настолько идеально, что в одну секунду, за одно мгновение, пока догорает звезда и зажигается еще одна, все разрушилось. Абсолютно. Без остатка. И за это мгновение рядом с его жаждой убийства и торжества вспыхнула сверхновая. Столь ярко. Столь ослепительно, что сперло дыхание. И среди его непроглядной, липкой и до безобразия обжигающей тьмы появился этот ебучий свет. Этот блевотный свет, от которого выворачивало наизнанку, но который так сильно хотелось иссушить, чтобы ничего не осталось. Абсолютно ничего. Чтобы каждая клетка, каждая мысль была наполнена лишь им. Чтобы свет стал настолько грязным и отвратительным, что отвернулись бы все вокруг. Чтобы каждый забыл о том, что этот свет существовал. Боль в животе была столь острая и резкая, что мужчина пошатнулся и сполз на пол. В глазах играли яркие огни, и руки дрожали. Все внутри сжималось и переворачивалось, ища положение поудобнее. Дышать становилось все тяжелее. Мужчина чуть повертел головой пытаясь найти опору или место, где он мог бы лечь. Первым делом нужны таблетки. И врач. «Хотя, не нужен он…» Мужчина скривился, навзничь упав на пол и морщась от болезненных ощущений и воспоминаний. Жар после причуды уменьшался. На секунду появилось чувство, что он и не использовал огонь. Но нет. Все вокруг тлело, а пепел развевался на ветру. «Нужно… позвать…» Прежде, чем закрыть глаза, пальцы по памяти набрали знакомый номер и нажали вызов. Они его не бросят. Не та ситуация. Так что сейчас оставалось лишь ждать и подавлять отчаянные стоны и слезы с глаз. Если кто-нибудь сказал бы ему, что у него будет дом, где его ждут — он бы плюнул тому в лицо, а после сжег. Если кто-нибудь сказал бы, что у него появится человек, которого он испугается потерять — он бы, наверное, на того даже не плевал. Просто сжег. Если бы кто-нибудь сказал, что кто-то в этом мире, всего один человек из сотни миллионов, будет разделять его боль, как в тех сказках о парах, что втирали маленьким детям в детском саду — он бы просто ушел и оставил выдумщика его же фантазиям. У него не было стремления найти его. У него не было желания играть по правилам этой городской легенды. Такие сказки, такие истории сбываются один раз на миллиард людей. Если не реже. Встретить такого — значит всю жизнь быть счастливым. Но ему-то не нужно было такое счастье. Его руки калечили бледную кожу. Его зубы кусали до крови. Его пальцы оставляли синяки. Он делал все, чтобы его стали ненавидеть. Он делал все, чтобы этот сгусток света и блеска исчез из его жизни, встретил нормальную женщину, влюбился бы, завел примерную семью, чтобы каждая тварь завидовала. Он желал, даже против своей поганой воли, счастья. Обычного, человеческого, до боли простого счастья, которое он подарить не мог. Неужели его так трудно было понять? Но нет. Блондин его не оставлял. Как бы больно, как бы тяжело, как бы невыносимо ему не было — он не покидал его. Всегда встречал в темноте квартиры. На кухне с кружкой кофе или чая, хватающийся за напиток, как за спасительную соломинку. На диване, как мышонок, свернувшийся клубочком. На балконе с отвратительной вишневой сигаретой меж алых, искусанных в кровь и опухших от поцелуев губ. Этот человек не оставлял его. Не покидал. Вечно ждал и позволял делать с ним и его телом все, что угодно. Мужчина в какой-то момент стал понимать, что чертовы шрамы, ссадины, подтеки, синяки и царапины прекрасно смотрятся на его белой как снег коже. Что его изрезанные тонкой иглой и острыми ножницами руки так сладки и упоительны на вкус. Что несмелые до сих пор, дрожащие и неуверенные прикосновения к его коже заставляют покрываться мурашками. Что поцелуи и срывающийся голос сводят с ума. Даби стал понимать, что фиолетовые глаза Аоямы Юги похожи не на лед, как его, а на безграничное море. Чистое, сияющее слезами и наполненное чем-то еще. Но даже зная, какую боль причиняет, через какие муки заставляет проходить бывшего героя — он не мог остановится. Жар его яркого и всепоглощающего огня продолжал испепелять все, что вставало на пути у Альянса Злодеев. И продолжит это делать, даже если это пламя поглотит их обоих. «Если бы я его не встретил... Если бы не захотел стать героем... Если не поехал в лагерь... Если бы... Если бы... Если...» Аояма лежал на кровати и смотрел в потолок, бесконечно прокручивая в голове тысячи или миллионы возможных "если". Все тело ломило, но боли он не чувствовал. На запястьях наливались синим синяки. А кожа местами отливала то красным, то желтым, то фиолетовым. Но боли не было. Как не было и жара. Юга все смотрел в потолок, прокручивая мысль за мыслью и вслушиваясь в шум вокруг. Машины. Люди. Ветер. Деревья. И шипящий (или шепчущий, он сам не мог этого понять) звук душа откуда-то сбоку. Поворачивать голову было ленно. А уж где душ в его квартире он знал. Да и толку будет с того, что он посмотрит на эту дверь? Только лишний повод отсчитывать секунды. Мужчина не выдержал и сел ровно. Золотые волосы небрежно и слишком фривольно потянулись к искусанным плечам. Взгляд лазурных глаз скользнул по телу. Царапины, синяки, укусы, ожоги, шрамы и многое-многое другое. Что-то свежее, что-то давнее, почти забытое. Белая, израненная мелкими-мелкими царапинками рука потянулась к новому кровоподтеку. Он не болел и просто наливался яркостью и жизнью. Почти завороженно, как ребенок в магазине игрушек, ногти прошлись по краям, очерчивая кривую грань. Тело слегка дернулось в сторону от прикосновений, и его повалило на бок. Юга рухнул как карточный домик и зажмурил глаза. Боли не было. Жара тоже. А вот Аояма был. — Чего творишь с самого утра? — с тихим скрипом дверь ванной комнаты открылась. Даби тихо, по старой привычке, подошел к кровати и присел на край, выдыхая. И Юга нестерпимо захотел лягнуть его ногой. Прямо так от души, чтобы хоть куда-то выплеснуть эти чувства, но не мог. Не потому что он боялся Даби, а потому что больно будет им обоим. Выдохнув так же, как и мокрый гость, Аояма вновь сел ровно. — Ничего… хотел бы я сказать. Но не буду, — блондин сорвал с чужой головы полотенце и обернул свои бедра. — Уже сказал. И зачем тебе мое полотенце, Юга? Думаешь я там чего-то не видел? – мужчина выгнул бровь, усмехаясь и стягивая свое полотенце с чужих бедер. — Пусти. Или ночи тебе уже не хватает? – Аояма дернул плечом, вжимаясь пальцами в тряпку. — Тебе сказать честно? Мне всегда не хватает, — Даби сжег ко всем чертям полотенце и схватил пару за руку и повалил на спину, пошло улыбаясь. Его всегда возбуждала первая реакция Юги. Он краснел, пытался вырваться, пытался спрятать свой член и прикрыть задницу. Но стоит его укусить, провести рукой по внутренней стороне бедра или положить его руку на свой уже затвердевший хер – как мужчина под ним покрывался гусиной кожей, стоная как последняя шлюха. И, черт возьми, это действительно заводит его с полоборота. «Если бы… Если бы это был не… Я бы все еще мог быть самим собой…» Послышался тихий рык. Пламя его вновь обожгло до самого сердца. Раны стали кровоточить с новой силой, ниточками обвивая кожу. Юга вцепился ногтями в чужие плечи, не стесняясь, не прячась больше, не подавляя в себе голос. В тот самый момент, когда он его касается так откровенно и развязно – все в этом мире больше не имеет права существовать. Кроме этого грязного, животного и до одури ошеломительного секса. — Т-тойя… Тонкие алые струйки смешивались с прозрачной водой. Они мягко и отчего-то нежно стекали по израненной коже, пачкая белый мрамор. Раны зудели и щипали, но он научился получать от этого удовольствие. Он был все еще жив. И это неприятное чувство было не только у него. Даби тоже чувствовал уже не только его боль и жжение, но и нечто другое. Аояма опустил взгляд и тяжело вздохнул. Ему нужно теперь полностью мыться. Откуда-то из квартиры стали доносится звуки рояля. Даби почти никогда не играл. Не любил. Да и воспоминания были по этому счету у него не легче, чем сам инструмент. Но все же, иногда, очень редко, он играл. Что-то нежное, похожее на колыбельную. Аояма любил слушать, любил смотреть на то, как Даби играет. Было что-то чарующее в том, как его пальцы, пропахшие кровью и гарью, создают произведение искусства. Юга выключил воду и прикрыл глаза, вслушиваясь. Он любил как Даби играет. Хоть это ему и не подходило. "Черт. Если он и дальше будет такое вытворять — я же..." Звонок в дверь прервал игру и размышления. Юга быстро выскочил из ванной, на ходу натягивая черные джинсы и темную водолазку с высоким воротом. Волосы, что были уже ниже лопаток липли к шее и мочили одежду. Но мужчина и глазом не повел, выбежал из комнаты. По привычке он отдернул рукава, пряча новые синяки и раны, и быстро натянул перчатки. Даби стоял у окон и гладил инструмент. — Это курьер. Надеюсь, ты ничего не имеешь против французской кухни? — губы злодея скривились в усмешке. — Ха. Очень смешно, — Юга демонстративно фыркнул и бросился к двери, в которую позвонили еще раз, но более настойчиво. — Qui! Я уже иду! Секунду!