there's a monster in the dark

      в воздухе стоит запах цветов – сладкий и очень приятный. марк в цветах не разбирается от слова «совсем», поэтому, когда открывает глаза и видит разнообразные бутоны всевозможных форм и цветов, ни разу не удивляется, что не знает ни один из них. он ощущает тепло откуда-то справа и, повернув немного голову, замечает донхека, который сидит рядом, скрестив ноги. повернув голову влево, он видит очертания города - огромного и всё еще незнакомого. солнце лениво заходит за горизонт и окрашивает небо в оранжево-красный, и на душе так спокойно и тихо. марк приподнимается на руках, всё еще чувствуя боль в правой, садится и всем телом поворачивается к донхеку. тот на заходящее солнце заворожено смотрит, не моргая даже. яркие лучи оранжевого света падают на его темноватую кожу, и у марка от всего этого дух перехватывает и внутри что-то переворачивается. в деталях рассматривая донхекого лицо, он не замечает, как тот поворачивается и рассматривает в ответ. было бы неловко, если бы марк не знал одну вещь - это сон. он точно уверен, что сон. ведь сейчас конец декабря, а они посреди цветочного поля сидят в футболках, и лишь слегка прохладный ветер заставляет мурашки бегать по спине. донхек наклоняет голову набок и слабо улыбается, и в этом нет ничего особенного, но для марка словно тектонические плиты сдвигаются. они бы, возможно, и просидели так вечность, купаясь в лучах заходящего солнца, обмениваясь взглядами и улыбками, но донхек, видимо, так не считает и протягивает марку руку: - потанцуем? марк смешок издает негромкий, но руку донхекову сжимает: - в тишине? утягивая за собой марка, донхек встает и кладет руки на его плечи: - ты можешь играть что-нибудь в своей голове. или, - отводит взгляд немного в сторону, мнется как-то. - я могу спеть. марк уже давно потерял значение и суть всего происходящего, его затягивает куда-то, донхек затягивает, а марк не сопротивляется вовсе, наоборот - сам тоже тянется. и, кажется, увязает с головой. донхек начинает напевать какую-то мелодию, покачиваясь из стороны в сторону, а марк кладет свои руки на его талию и качается в такт. невесомо, неловко, почти интимно. они катастрофически близко физически и так далеко ментально. марк оступается пару раз, заставляя донхека шипеть и ногами дергать, и улыбаться каждому смущенному "извини". - да нет же, не так. смотри, - он опускает голову, смотря себе под ноги, и отсчитывает ритм вальса, и марк на его движениях концентрируется, хочет концентрироваться, но вместо этого от лица его глаз отвести не может. солнце уже село почти, и на поле с цветами очень плавно опускается мрак, но кожа донхека всё равно словно светится, переливается. марк понимает - это сон, здесь так может быть, но на деле хочет, чтобы и в жизни так. донхек голову поднимает, поняв, что марк его не слушает совсем, и встречает рассеянный растерянный взгляд. - донхек, - марка лишь на шепот хватает, все силы бросает на то, что бы голос не дрожал. донхек же головой мотает: - просто хёк. марку внезапно выть хочется от чувств, что его переполняют, от того, насколько прекрасно он себя сейчас чувствует, от того, что ненастоящее это всё. он чувствует, как тело хёка начинает дрожать под его руками, в глазах его паника нарастает, и марк осознает вдруг - тишина. абсолютная, мертвая, и темнота почти беспросветная. атмосфера угнетающая и, что самое ужасное, пугающая до жути, до покалывания в кончиках пальцев. марк испытывал страх много раз за всю свою жизнь, но сейчас ему не было страшно - он был просто в ужасе, безысходности почти. это неприятное чувство нарастающего еще больше страха парализовало всё тело, и марк даже сказать ничего не может. он замечает всего в паре метров от них тень, темную фигуру, монстра - что-то, от чего страхом несло дико, всё тело цепенело, и отвести глаз было невозможно. донхек цепляется руками за марка, тянет за локоть, мол, «давай, бежим», но марк с места не двигается. лишь когда фигура эта делает шаг (шаг ли? у неё ведь и ног-то нет) в их сторону, он вдруг осознает, что у хёка истерика уже начинается и что в маркову руку он вцепился так, что синяк скорее всего останется. они резко подрываются с места, направляясь в сторону города. в голове лишь «бежать, бежать, бежать», и никто из них даже не оглядывается. до города на глаз примерно минут десять, и марк вообще не знает, почему они именно туда бегут, но не останавливается ни на секунду. «это всё сон, - думает он, пытаясь взять под контроль съедающее чувство страха. - просто сон». донхек бежит чуть впереди, тянет марка за собой и руку всё сильнее сжимает, боится до дрожи в коленях и слёз в глазах. боится так же, как и марк, и растерян тоже так же. ближайший план – бег, но донхек даже не знает, от чего они бегут или, может, от кого, ровно так же, как и марк понятия не имеет. чувствуя, что сил больше нет ни на что, марк постепенно замедляется, пока они не останавливаются уже в городе, рядом с одним из больших пустых зданий. не говорят - лишь переглядываются, и в здание заходят, почти моментально падая на пол. измотанные, напуганные.. влюбленные? донхек руку марка так и не отпускает и сжимает всё крепче. они молчат, просто сидят и молчат, восстанавливая дыхание, переплетая дрожащие руки. хёк голову поворачивает и говорит, кажется, что-то, но марк не слышит уже - в его ушах только звон противный, отдаленно будильник напоминающий, и он зажмуривается, уши прикрывая, и думает: «только не сейчас, пожалуйста, только не..» \\       чувствуя прикосновение теплой мягкой постели, слыша раздражающий разрывающийся будильник, марк открывает глаза. его встречает лишь скучный белый потолок собственной комнаты. жарко. марка всё еще трясет, и руки предательски дрожат, когда он тянется к телефону. там - десяток пропущенных звонков от джено и вдвое больше сообщений. jen: ты так и не сказал куда посреди урока свалил jen: марк?? надеюсь ты спишь jen: доброе утро.... jen: марк уже первый урок начался jen: ты в порядке?? jen: БЛЯТЬ МАРК jen: если что я все еще на остановке jen: как проснешься (или если не спишь - когда созреешь) приходи последнее сообщение было отправлено в девять, а сейчас на часах почти пол одиннадцатого. марк знает джено прекрасно, знает, что этот идиот ведь действительно там сидит до сих пор, а на улице холод невыносимый. он резко подрывается и, схватив первую попавшуюся одежду, натягивает её, и выбегает из дома. кругом всё белое, ледяное и такое холодное. марк невольно вспоминает теплое оранжевое солнце, теплое цветковое поле и теплого донхека. марк машет головой и улыбается слабо. просто хёка. когда подходит к остановке, внутри словно что-то сжимается. джено сидит, обхватив тело руками, сложив голову на колени, и покачивается из стороны в сторону. под его ногами, наверное, окурков двадцать - марк не считает и считать не хочет. подлетает к нему, приподнимая за руки, и домой тащит, приговаривая, какой он дурак. джено рук не чувствует совсем, ровно, как и ног, поэтому еле тащится за марком, почти полностью на него опираясь. \\ - джено, я знаю, ты меня очень любишь и готов ждать на морозе вечно, но я всё-таки спрошу: всё в порядке? парень, к которому марк обращается, сидит на диване в гостиной, закутанный в два пледа, с кружкой крепкого чая в руках и глаз с пола не поднимает. - ты же знаешь - если бы я пришел домой, ты бы меня еще неделю не увидел. - а школа? джено взгляд еще ниже опускает и губу закусывает. говорит так тихо, что марк почти не слышит, но всё же улавливает: - там джемин. он ставит кружку на стол, так и не притронувшись к чаю, и кутается в плед почти с головой. марк присаживается рядом и аккуратно, очень спокойно, словно боится спугнуть, спрашивает: - чего ты боишься? марк думает, что попал прямо в цель, в яблочко, в самое сердце. джено поворачивается к нему, и в его глазах читается грусть, такая тяжелая, неподдельная. он облокачивается плечом о спинку дивана и поднимает взгляд на марка: - навредить, - марк кивает, словно понимает его, но на самом деле понятия не имеет, о чем джено говорит. тот же, словно уловив это, (конечно, это же джено) продолжает. - он же совсем себя не ценит. отдает больше, чем его просят, и взамен не берет ничего. добрый и щедрый. а я ведь совсем наоборот - только забирать и отнимать умею, отдавать-то мне нечего. я его сломаю, марк. выжму все соки, заберу всё живое и радостное, а взамен лишь плохим и разрушающим поделюсь. под конец его голос уже начинает дрожать, и до марка наконец доходит, что его беспокоило всё это время. джено часто называл себя человеком сломленным, ужасным, поедающим, и марк никогда значения этому не придавал. а зря, оказывается. он не знает, что ответить, что говорить, лишь тянется, чтобы обнять, и даже сквозь слои пледов чувствует дрожь его тела, и он уже не уверен, что это от холода. - сегодня же эта глупая вечеринка, верно? тебе стоит поговорить с ним, высказаться. джено молчит. на мгновение марку кажется, что он головой мотает, но вместо этого он кивает слабо, очень медленно, и снова в пол смотрит. еще пару минут проходят в тишине, пока марк находит руку джено где-то среди слоев пледа, и сжимает крепко. казалось бы, они знакомы так давно и через столько прошли вместе, но марк каждый день узнает о своем друге что-то новое, и его это пугает чертовски. сколько еще подобных темных мыслей он в себе хранит? марк хотел бы знать, марк хотел бы помочь, но его не просят об этом, с ним не хотят (пока) делиться, и он отсиживается в сторонке, ожидая. чего - непонятно, но ждать джено марк готов вечность. хоть на жаре сорокаградусной, хоть на морозе и в метель. - так что вчера случилось? - джено ослабляет руку, аккуратно высвобождая её из хватки марка, и смотрит обеспокоенно. «не об этом сейчас волноваться тебе нужно» - думает марк. - мы оставим это для другого раза, - натягивает улыбочку мягкую, и взгляд кидает на нетронутую кружку чая. - кофе? джено улыбается в ответ: - кофе.