there's a monster in the dark

      изо рта валит пар, смешанный с дымом сигарет – каких-то крепких, противных. марк никогда не понимал, как джено курит и зачем, но бросить не просил никогда, он знал – ему это нужно, нужно, как воздух, как кофе по утрам, так что пусть. он всматривается в ночное небо, пытаясь разглядеть звезды где-то за снежными облаками, но не находит абсолютно ничего. джено сидит рядом, потягивает уже третью подряд и молчит. слов и не нужно, если честно, они лишние, они сейчас – как выстрел в тихом мертвом поле, как крик в безлюдном темном переулке. марк прикрывает глаза и чувствует, как по телу бегают мурашки, как спина постепенно мерзнет от ледяного снега под ней, несмотря на весь выпитый алкоголь, который, кажется, не согревает больше, и дергается, засунув руки в карманы. над головой кто-то нависает, загораживая свет от уличного фонаря, и марк уже хочет проворчать, как слышит сверху: – замерзнешь. медленно глаза размыкает и встречается взглядом с донхековым – серьезным, уставшим, совсем немного легким испугом наполненным, и сразу же привстает, принимая то же положение, что и джено. – пойдемте внутрь, – донхек зачем-то в одном свитере выперся, куртку даже не накинув, и стоит сейчас, руками себя обняв, прижимает плечи к шее и вдыхает холодный воздух судорожно. джено всё молчит по-прежнему, лишь наполовину скуренную сигарету марку протягивает, продолжая смотреть куда-то вперед – не на деревья даже, сквозь них куда-то, очень далеко. марк морщится, шикает, но сигарету берет и затягивается. курил последний раз классе в восьмом примерно, когда джено и начал – решил попробовать, что это там его друг делает. давился каждой затяжкой, еле слезы сдерживая и рвотные позывы, но курил. потому что джено больше не с кем было. потому что джено всегда в одиночестве курил, а марку не нравилось это абсолютно. – ребят, я сейчас коньки отброшу. марк докуривает и бросает окурок на снег, немного присыпав ногой, и встает под дженово тихое "нахуй выперся вообще". он всё и сидит, не отрывая взгляда от чего-то, какой-то точки или, может, прямой, луча – что там еще есть? марк разворачивается и, приобняв хёка за плечи, ведет того в сторону дома. уже на крыльце взгляд на джено бросает, а тот наконец от собственноручно придуманного вида отрывается, переведя взгляд на сигарету, сжимаемую губами, и чиркает зажигалкой. \\       вечеринка окончена давно, людей почти не осталось, а те, кто есть – распластавшимися телами лежат в самых удобных и неудобных местах и позах. марк аккуратно переступает через очередное такое тело и поднимается наверх по лестнице, пока примерно на середине его не останавливает донхек, потянув за рукав. – ты останешься? "здесь – нет, с тобой – да" застревает где-то у марка в горле и, открыв рот, он лишь слабо выдыхает. – нет, я домой пойду. а ты? донхек мнет марков рукав и глаз не поднимает – мнется сам, как ткань под его руками, хочет выдавить из себя "останься", а выдавливает лишь – не хочу домой, – и в сторону отворачивается. марк долго не думает – он вообще не думает, просто выпаливает: – можешь у меня остаться, – и смотрит как-то жалобно, словно прося, умоляя даже. донхек было начинает «а как же..», но марк прерывает его сразу, говоря, что живет один и беспокоиться не о чем. он тогда кивает слабо и улыбается: «останусь, конечно останусь». раздаются тихие аккуратные шаги и, обернувшись, донхек замечает джено, поднимающегося по лестнице. тот смотрит, мол, «что встали?» и замирает на месте. марк тянет хёка за руку, и они теперь уже втроем поднимаются наверх, заходя в уже знакомую, всё еще темную, с выключенным светом, комнату. – я смотрю, все уже освежились, – ренджун стоит возле открытого окна, жадно вдыхая свежий воздух, и всё ещё утирая слезы, которые почему-то не останавливаются. джемин по-прежнему на кровати сидит, глаз не поднимая, и джено усаживается рядом, кладя руку на чужое колено. – ты словно блок целый выкурил, – морщится и в сторону отворачивается. джено щелкает его по носу и улыбается слабо: – а ты не принюхивайся. атмосфера в комнате давящая, тихая и на вид спокойная, но покой этот – тот самый, который обычно перед бурей бывает – предвещающий что-то очень нехорошее, что-то пугающее. – кто-нибудь остается здесь? – ренджун закрывает окно, слабо подрагивая от холода, и поворачивается ко всем, осматривая каждого. раздается тихое «я», и джено медленно руку поднимает. джемин смотрит на него вопросительно, но вопрос свой имеющийся не озвучивает. марк знает, в чем дело. если предоставляется возможность не ночевать дома – джено всегда её хватает. по минимуму находиться в доме – уже как дженово хобби. десятки раз он оставался ночевать у марка, а тому только в радость – в своей пустой, душной квартире марк много раз пытался не сойти с ума от одиночества, и всегда джено его выручал. он бы и сейчас предложил, но знает – джено откажется. поэтому смотрит на него понимающе и кивает, когда тот поворачивается с виноватым взглядом. – отлично, – ренджун снова складывает руки на груди – привычка, видимо, и смотрит на прилипших друг к другу парней. – я тоже остаюсь. джемин скулит куда-то джено на ухо жалобное «мне домой надо, ещё час назад должен был прийти», и джено улыбается мягко, мол, «всё в порядке». никто из них прощаниями не обменивается (лишь джено шепчет тихое «будешь дома – напиши» джемину), потому что знают – они увидятся совсем скоро, через час буквально, не в этом мире, но увидятся. в комнате становится пусто – остаются только двое парней, и ренджун ложится на левую сторону кровати. джено всё так же сидит на правой и на вид из окна смотрит, думает о чем-то. – спать не собираешься? – ренджун поворачивается к нему и встречается лишь с широкой спиной и гнетущим молчанием. он лежит так с минуту, рассматривая чужой силуэт в темноте, а потом поднимается и усаживается рядом, заглядывая в окно, как и джено. – о чем думаешь? – поворачивает голову и встречает лишь холодный стеклянный взгляд, отражающий лунный свет. кричать почему-то хочется, но ренджун молчит, отрываясь от дженового лица и возвращая взгляд на окно. – что, если он всё еще там, – джено глаз не отрывает от окна и, кажется, не моргает даже, и это восхищает ренджуна. джено восхищает. – в этом огромном, пустом городе – потерянный в одиночестве, испуганный, не может проснуться? джено слышит короткий всхлип со стороны и резко взгляд отрывает, и поворачивается всем телом. – черт, извини. ренджун лишь рукой машет – «всё нормально», а другой лицо прикрывает. уже третий день, как ченлэ не просыпается, и в голове лишь мысли о той ночи. он звонил ему в истерике, звонил, кричал, что он здесь, он хочет забрать его, и ренджун думал, что это кошмар обычный, успокоить пытался, пока звонок не прервался резко. потом десяток входящих в никуда, все – непринятые, все – гудки нескончаемые. лишь ближе под утро трубку наконец взяли, да только это была женщина из семьи, у которой ченлэ по обмену оставался, и она тараторила в трубку что-то несвязное, что ченлэ в больницу увезли и что он в себя не приходит. – хорошая мысль, – ренджун утирает слезу с правой щеки и голову опускает. – стоит его поискать. джено лишь смотрит с жалостью, виновато как-то, и ренджуна коробит это – не надо его жалеть, не ему здесь плохо. – если мы сейчас уснем, то окажемся там? ренджун кивает слабо и хмыкает на эти слова. – скорее всего. джено никогда не любил спать. всегда считал это пустой тратой времени, а когда от недосыпа начались ночные кошмары, сонные параличи и галлюцинации – решил спать по минимуму, только в экстренных случаях. экстренные случаи для джено – это когда тело не двигается, руки совсем не слушаются, и марк рассказывает что-то, и ты смотришь на него и понимаешь, что не на него – куда-то сквозь, и голос его где-то шумом на заднем плане, не слышен почти, хотя марк – вот он, совсем рядом сидит и говорит довольно громко. тогда джено понимает – «два-три часа сна, иначе откинусь». и сейчас, осознавая, что его сны теперь – не сны вовсе, а чья-то чужая реальность, какого-то монстра, который в покое их теперь не оставит, джено спать не хочет совсем. ренджун мычит сонно, тянет джено за руку – «давай спать», а тот лишь головой мотает – «нет, не хочу, не надо, пожалуйста». но ренджун оказывается слишком настойчивым, и через пару минут джено обнаруживает себя лежащим на кровати лицом к лицу с ренджуном, буквально в сантиметрах друг от друга, и на глаза накатывает ужасная тяжесть, и их закрыть очень хочется, но нарастающая внутри тревога говорит – нет. – расскажи что-нибудь на китайском, – он шепчет уже, сил на большее не хватает, а ренджун смотрит удивленно, молча задавая вопрос «зачем?» – успокаивает. и ренджун говорит. джено не понимает ни слова, и ренджун думает, что слава богу, потому что там – знаешь, когда я только пришел в вашу школу, первое, что я увидел – тебя, стоящего возле школьных ворот, нагло курящего. мимо проходили учителя, спешащие к первому уроку, а ты здоровался с ними, выдыхая дым в сторону, и улыбался вежливо. я тогда подумал, что ты любимчик какой-нибудь, прилежный ученик или вроде того, но потом понял, что нет. ты был вежлив со всеми – с учителями, одноклассниками, прохожими, и все уважали тебя за это, любили даже. знаешь – это сложно. не любить тебя – сложно. помню, как однажды ты снова стоял, курил утром у школьных ворот. рядом был марк ли – ты вечно с ним по школе таскаешься, и на уроках вы вместе сидите. я сразу понял – дружба у вас покрепче многих металлов из таблицы менделеева. марк этот хороший. помогал мне много раз, особенно когда я еще по-корейски говорил плохо. вот только влюбился я почему-то не в него. так о чем это я? ах да, вот стоишь ты там с марком, с которым я уже общался пару раз, и я думаю – подойду, поздороваюсь, может разговор даже завяжется, но тут к вам подлетает парень – на джемин – и улыбается тебе так сладко, и с марком здоровается коротко, словно «привет, какой-то друг джено», и на руку твою вешается. он тогда еще морщился и нос затыкал, ворчал, что сигареты твои воняют. и я мимо прошел, стараясь на вас даже не смотреть. потом, когда мы в классе сидели, и ты, как всегда, от окна взгляда не отрывал, я так хотел подойти, сказать: «а мне нравится запах твоих сигарет. и ты нравишься». но я струсил. джемину завидовал, если честно. да и сейчас завидую. не знаю, чем он привлек тебя – он же ветреный, легкомысленный такой, наивный даже, но если он сделает тебя счастливым – я не против. рваный вдох. ренджун прикрывает рот, сдерживая вырывающийся крик и слезы, и смотрит на мирно сопящего джено. – красивый, боже, какой ты красивый. он прикрывает глаза, вслушиваясь в ровное дыхание джено, и, подрагивая плечами, медленно проваливается в сон. \\       на улице с каждой минутой, кажется, становится только холоднее, пальцы покалывают острыми иглами, а носом дышать уже невозможно – отдает неприятной болью. марк думает, что хорошей идеей было бы руку в карман убрать, думает, что так бы и сделал, если бы не донхек. донхек, который ручками своими вцепился в марковы и пытается сохранить равновесие, медленно и аккуратно ступая по тонкому слою снега, под которым коварно скрывается скользкий прозрачный лед. марк еще думает, что если донхек поскользнется, то приземляться они будут вместе. сжимает его руку сильнее и под ноги смотрит внимательно. – слушай, донхек.. – было начал марк, но его тут же прервали, недовольно качая при этом головой. – просил же – хёк. – верно, – марк улыбается слабо воспоминаниям, всплывшим в голове, и сильнее лицом в шарф зарывается. – ты знал об этом всём? донхек мычит пару секунд, задумавшись и задрав голову к темному небу, а потом с какой-то слишком радостной улыбкой произносит: – неа, – поворачивается к марку, всё еще улыбаясь. – но я догадывался. знаешь, когда нам в школе рассказали про то, что ченлэ в больнице, я подумал "нихуевое, конечно, совпадение", а потом увидел, как ты за плечо правое постоянно хватаешься и понял – таких совпадений не бывает. марк машинально, даже не задумываясь, дергает правым плечом при его упоминании и понимает, что не болит. он хмыкает удивленно и хочет руку из донхековых освободить, чтобы к плечу прикоснуться, чтобы убедиться, что правда прошло, но донхек не отпускает – сжимает сильнее. – кстати, о последнем сне, – он поворачивается к марку всем телом, улыбаясь так тепло-тепло, что вокруг, кажется, снег начинает таять. – если не считать ту часть, где мы убегали от неведомой херни – мне понравилось. отпускает маркову руку и с этой же теплой улыбкой (у марка уже внутри что-то тает) шагает спиной, лицом к марку, и хихикает на свои же слова: – но танцуешь ты всё-таки ужасно. \\       в квартире по привычному тихо, по привычному холодно и пусто. глубокий вдох – привычный аромат ничего. каждый дом имеет свой определенный запах, так же, как и люди, но квартира марка не пахнет. тяжелый выдох – тишина прерывается лишь на секунду, на мгновение, чтобы с новой силой опуститься, надавить, осесть, как пыль, на каждый предмет в доме. марк стоит на пороге собственной квартиры, с донхеком позади, всё еще сжимая чужую руку. сомневается. не уверен. ни в чем, если честно, не уверен. всматривается вглубь, в темноту, в которой не видно ничего, но марк четко знает – прямо перед ним, два метра буквально, стоит диван, напротив журнального столика и телевизора, слева от дивана, в полуметре где-то, – выход на балкон. всего в паре сантиметров от самого марка – лишь руку протяни – выключатель. всего в паре сантиметров от самого марка – даже руку тянуть не надо – донхек. тот тянет за рукав, смотрит с немым вопросом в глазах, неуверенно, и марк вздыхает, включая свет и закрывая входную дверь. если скажет, что не любит свою квартиру – соврет. если скажет, что любит – тоже соврет. это его дом, родное место, единственное, где он может быть один – спокойный, расслабленный, настоящий. честный с самим собой, не притворяющийся. пока раскладывает диван, донхек стоит рядом, опустив голову, пытаясь сохранить равновесие и не провалиться в сон – спать хочется безумно. голова всё еще кружится от выпитого алкоголя, глаза – тяжелые, закрываются сами собой, а пальцы на руках медленно немеют. донхек уже не помнит – не соображает, – когда марк стягивает с него свитер и укладывает на диван. голова касается мягкой уютной подушки. мгновение – донхека вырубает сразу же.