Когда меня ты позовёшь

В декабре 1946 года Жюли вернулась в мирный и тихий Париж. Город восстанавливался после немецкой оккупации. Хоть женщину и пугали трудности послевоенной жизни, нехватка продовольствия и резкий рост цен во французской столице, однако даже эти страхи не сумели отложить её переезд. Жизнь в Швейцарии становилась все более невыносимой и дорогостоящей для неё. Там она чувствовала себя одинокой, изолированной ото всех, чужой, а Париж был для неё был родным местом, в котором она наконец-то задышала. Война осталась позади. Люди постепенно возвращались к прежней жизни. Квартира на улице Фобур Сент-Антуан осталась нетронутой и была цела, хотя попытки взлома были, но к счастью, не увенчались успехом. Жюли была благодарна своей соседке Франсуазе за то, что та присматривала за квартирой и докладывала ей обо всем в письмах. Двум другим квартирам повезло меньше: они подверглись грабежу и сейчас стояли пустыми. Где были их хозяева – неизвестно. Жюли предстояла кропотливая работа, чтобы в её стенах вновь воцарился порядок. Разбирая пыльные вещи в квартире, на неё нахлынули эмоции и воспоминания о прошлом. Она аккуратно перебрала его одежду, сложив её на отдельную полку. На минуту она задержала в руках его черный пиджак, все еще хранивший слабый запах его сигарет. Она рассматривала его модели поездов, а затем, разложив по ящикам свои вещи, наткнулась на их совместный портрет, нарисованный в Салониках уличным художником. Она сразу вспомнила их пребывание в Греции. Какие же они тогда были счастливые! Жюли не отрывала взгляд от портрета, исследуя на нём каждую линию, оставленную карандашом. Все эти годы она подавляла в себе боль от утраты, чувство одиночества и тоску по мужу и держалась ради детей, но сейчас, сдерживаться больше не было сил. Она заплакала. Ей стало немного легче. Она успокоилась, но все ещё воскрешала в памяти те тяжелые мартовские дни 1942 года. Похороны Дмитрия Павловича оставили глубокий отпечаток в её сознании. Она помнила каждую деталь, каждую минуту, проведённую на кладбище. За всё это время, что она посещала могилу, у Жюли всегда перед глазами стоял тот день, когда его хоронили. А вскоре еще одно известие потрясло Жюли. Умерла мадам Дэглуа. Старую женщину похоронили на том же кладбище, что и великого князя. Жюли отправила миссис Стилл короткое письмо о смерти тёти на тот адрес, откуда в последний раз приходило от неё письмо, но ответа не последовало. С того времени и до октября 1946 года жизнь Жюли протекала однообразно, без особых перемен. Тогда же она занялась шитьем, вспоминая навыки, приобретённые в «IRFE». Дмитрий бросил подработку в Давосе и переехал в Цюрих, где попытался продолжить обучение на юриста. Из-за болезни отца и назревающей в Европе войны он не окончил учёбу. Наряду с этим, он начал работать помощником юриста, постепенно осваивая эту профессию. Младшая Мелани закончила в Давосе частную школу с усиленным изучением нескольких языков и теперь так же, как и мать, занималась шитьем. Жюли тяжело переживала отъезд сына в Цюрих и не отпускала от себя дочь, боясь остаться в полном одиночестве. Перебравшись в двухкомнатную квартиру на окраине Давоса, Жюли с дочерью жили скромно. Из окон виднелись тихие горные улицы. Бывало, что оплатив жильё и другие бытовые расходы, им едва хватало на продукты. Деньги быстро таяли. – Вот вернемся в Париж, тогда и подберём тебе дальнейшее место учебы, – говорила Жюли дочери в 1943 году, – а пока мы здесь, не в своей стране и идет война, будь пожалуйста, со мной, не покидай меня, я одна не выдержу... Мелани жалела мать и видя её беспокойное состояние, оставалась с ней. Однако в 1944 году Дмитрий настоял на том, чтобы сестра приехала к нему в Цюрих и поступила в городскую консерваторию. Он считал, что ей не нужно сидеть все время подле матери, а стоит оторваться от неё и начать свою самостоятельную жизнь. Мелани согласилась и настроилась уехать в Цюрих. Там она продолжила обучение классической музыке и игре на фортепиано. Она завела новые знакомства и вписалась в молодежное общество, а главное, была под присмотром брата. Постоянное пребывание рядом с матерью и монотонность дней утомляли её. Жюли трудно далось это решение, но она отпустила дочь. Она понимала, что взрослые дети должны жить отдельно от родителей и строить свою жизнь. Княгиня осталась одна в квартире и, днями занимаясь шитьем, по вечерам слушала тишину, наполнявшую комнаты. Жюли так и не смогла написать Одри Эмери о смерти Романова. Она много раз садилась за письмо, исписывала лист за листом, но так ничего и не отправила. Она не смогла пересилить себя, хоть и вспоминала просьбу мужа и своё обещание, но... Одри Эмери обо всем узнала из американских газет, выпустивших статью, посвященную последним дням жизни и смерти великого князя Дмитрия Павловича. Сама она развелась и со вторым мужем, Дмитрием Джорджадзе и в 1940-х годах проживала в Южной Каролине. Жюли никогда не говорила с детьми о первой жене Романова и всегда обходила эту тему, стараясь оградить детей от той части прошлого. Еще одним ударом для Жюли стала конфискация её магазина во время немецкой оккупации. Все ценные вещи, как позже узнала женщина, были вывезены немцами, а само помещение долгое время стояло бесхозным. Неизвестность будущего тревожило Жюли. Радость приносили ей дети, регулярно писавшие письма из Цюриха, где они рассказывали о своей жизни и новых для них возможностях. Дмитрий старался высылать матери небольшие суммы денег, а в декабре 1945 года вместе с Мелани они приехали к ней на рождественские праздники. Жюли грезила поскорее возвратиться в Париж, хотя даже не представляла, как там сложится её жизнь. Но там была дорогая её сердцу квартира, её детство и счастливое прошлое. Но перед самым отъездом, в октябре 1946 года, в Давос приехала Элиза Стилл, чтобы перезахоронить останки своей тёти в Париже. Звонок Элизы стал для Жюли огромной неожиданностью. Миссис Стилл просила княгиню о встрече. Они увиделись у входа на кладбище и прошли к могиле мадам Дэглуа. За столько лет отвыкшие друг от друга, обе держались отстранённо, думая о своём. Но Элиза нуждалась в этой встрече, чтобы расспросить Жюли о тёте и узнать о её последних днях. Поначалу, Жюли хотела уклониться от встречи с Элизой, но все же пришла на встречу. На могилу опало множество разноцветных листьев. Въевшись в сырую землю, они словно украшали бесцветный и одинокий крест. Элиза была закутана в длинную и элегантную норковую шубу, но её лицо поблекло и утратило прежнюю живость. Жюли сразу заметила эту перемену в её внешности. Миссис Стилл дожидалась окончания войны в Филадельфии. В те годы она и её муж активно помогали беженцам из Европы, предоставляя им продукты питания и одежду. Война повлияла на Элизу и она многое переосмыслила. Некоторое время женщины молчали. – Спасибо тебе за тётушку, – глухим голосом произнесла Элиза, – ты была с ней рядом и стала для неё опорой в последние минуты... я знаю... я не уделила ей должного внимания, я думала, что еще успею... Война все спутала и я... я думала, что успею. Я собираю документы на перезахоронение тела и пусть она вернётся туда, где был её дом. Она замолчала. Молча выслушав миссис Стилл и поглядывая то на неё, то на могилу, Жюли сказала: – Она очень ждала тебя. Хотя бы весточку... – Я знаю... – Да, – после паузы, выдохнув, вымолвила Жюли, – мы все думаем, что у нас ещё есть время. Но даже когда мы рядом, мы не всегда можем быть уверены в этом. Ветер усилился. По левой щеке Элизы побежала слеза. Опустив голову вниз, женщина разрыдалась. Она осознавала, насколько была виновата перед тётей. Миссис Стилл плакала и не могла остановиться, закрыв лицо шарфом. Жюли изумилась реакции Элизы. Почему-то злость и отчаяние уступили место жалости. – Она простила тебя, Элиза, – тихо проговорила Жюли, подходя к женщине ближе и прикасаясь к её руке, – она простила тебя. – Надеюсь, – ответила та, – надеюсь. Обе замолчали. Они стояли рядом, но между ними была пропасть. Ветер рвал на ветках деревьев красно-жёлтые листья и опускал их на землю. Затянувшие небо темные дождевые облака, вот-вот должны были заплакать. Приближался вечер и становилось холоднее. Теребя шарф в руках, Элиза сказала: – Мне очень жаль, что я добавила тебе хлопот. Жюли не сразу ответила. Собираясь покинуть кладбище, она лишь добавила: – Это было моё желание. И расставшись, каждая пошла своей дорогой, понимая, что больше они не встретятся. Вскоре их силуэты растворились в ветреном осеннем вечере. После репатриации праха мадам Дэглуа на парижское кладбище Пасси Элиза Стилл ещё пару недель пробыла в Париже, а затем навсегда вернулась в Америку. Позднее на адрес парижской квартиры по проспекту Фош пришло письмо от миссис Стилл. Жюли обнаружила его не сразу. Во время оккупации квартиру реквизировали. Теперь она стояла в беспорядке и нуждалась в восстановлении. И пока сын задерживался в Швейцарии, у Жюли было достаточно времени, чтобы закончить ремонт. В письме был именной чек на определенную сумму, которую Жюли могла получить в банке. Эти деньги появились вовремя и помогли женщине удержаться на плаву. В середине марта 1942 года великая княгиня Мария Павловна получила от Жюли письмо с известием о смерти Дмитрия Павловича. Это был тяжёлый удар, так как она до последнего верила, что брат идёт на поправку. По крайней мере, так он неоднократно писал ей в письмах. Мария Павловна незадолго до начала войны переехала в Аргентину. Переписка между Жюли и Марией Павловной участилась и общаясь, женщины поддерживали друг друга. Письма золовки стали для Жюли на какое-то время спасением. В них она делилась с ней накопившейся болью и описывала свои чувства. В начале 1950 года Мария Павловна приехала в Париж и увиделась с Жюли. Женщины провели вместе несколько дней, гуляли и много разговаривали, вспоминая прошлое и трудности, через которые им пришлось пройти. Говорили они и о Дмитрии Павловиче, с улыбкой перебирая в памяти все связанные с ним светлые события. Недолго побывав в Париже, Мария Павловна перебралась в Германию и поселилась вместе с сыном в имении на острове Майнау, на Боденском озере. В 1958 году она умерла, и её единственный сын пожелал, чтобы мать была похоронена рядом с Дмитрием Павловичем в усыпальнице Майнау. Тело великого князя было перезахоронено. Когда Жюли узнала о смерти золовки, она долго перечитывала её последние письма. Теперь не осталось никого, кто знал близко Дмитрия Павловича. В конце 1948 года в Париж вернулся Алексей Воронов. После несостоявшейся свадьбы с Жюли, он переехал в пригород Парижа. Его матери снова нездоровилось, и, опасаясь за её здоровье, он хотел быть рядом. С матерью уже несколько месяцев жила его тётка — Екатерина Владимировна. Она ухаживала за сестрой, сильно ослабевшей в последнее время. Работая таксистом, в свободное время он иногда встречался с друзьями, или проводил вечера с матерью за чтением русской литературы. Жизнь его стала тихой и будничной, а прежние надежды отступили. Елизавета Владимировна радовалась, что его свадьба с этой женщиной, которую она никогда не принимала, не увенчалась успехом. Но тревога её росла: с каждым днем она слабела, а невесты и внуков все не было. Воронову на то время было уже за сорок, но, он никак не мог найти ту, на который бы женился. Между тем его тётка, очень прозорливая и деятельная женщина, не давала в доме никому скучать. Она поддерживала связи с эмигрантскими кругами и часто приглашала гостей, устраивая музыкальные вечера. Она замечательно играла на фортепиано и пела, тем самым оживляя дом. Алексею Воронову не особо нравилось присутствовать на этих вечерах. Ему больше хотелось тишины. И все-таки ради матери он ходил на них, видя, как она преображается и на время забывает о своём хрупком здоровье. На одном из таких вечеров Алексей Воронов познакомился с молоденькой девушкой, которую тётка, как он позже понял, не просто так представила ему. Её звали Ольга Белочевская. В 1918 году её отца расстреляли большевики, а сама она с матерью бежала в Финляндию, оттуда — в Париж. Утонченная и изящная, она была прекрасной собеседницей и своим веселым нравом озаряла всех вокруг. Окончив московские высшие женские курсы, она увлекалась живописью и поэзией и сочиняла стихи. Красота и образованность Ольги сразу привлекли внимание Алексея. В ней было что-то ясное и светлое, чего он давно не встречал. Его поражали её большие зеленые глаза. Ольге также понравился Воронов. Со всей искренностью она окружила его нежностью и заботой, а он позволил себе снова почувствовать. Его сердце постепенно наполнялось забытой радостью. Через пять месяцев они обвенчались. Летом 1939 года Вороновы уехали в Америку, поселившись в Питтсбурге. Мать Ольги поехала с ними, а мать и тётка Алексея остались в Париже, не желая переезжать. В 1941 году у Алексея и Ольги родилась дочь. Для всех близких это было долгожданное и приятное событие. Но чем глубже Вороновы погружались в быт и воспитание дочери, тем яснее становились их различия. У Ольги был энергичный характер, Алексей предпочитал спокойствие и размеренность. Она легко переключалась с одного занятия на другое, он же мог заниматься одним делом целый день. У неё была быстрая и громкая речь, у него — медленная, неторопливая. Она охотно заводила знакомства и любила шумные компании, а Алексей чувствовал себя уютнее в тишине и в более узком кругу друзей. В начале их отношений эта разность темпераментов его не смущала, наоборот, притягивала. Однажды, когда она сидела с дочерью на руках, а он разглядывал её белокурые волосы, упавшие на её белые плечи, он подумал о том, что его чувство к Ольге другое — благодарное, нежное, но не то, которое когда-то всколыхнуло его сердце. Бывало, что возвращаясь с работы, Алексей задерживался у витрин какой-нибудь антикварной лавки. Он сам не мог понять и ответить продавцу, что ищет. Он просто рассматривал фарфоровые статуэтки, лампы с абажуром, старинные фотографии... Он редко разрешал себе вспоминать Жюли, но изредка, когда его дом засыпал, в памяти всплывала её фигура. Ему слышался её голос и тогда он понимал, что некоторые чувства остаются с человеком, сколько бы ни прошло времени. В 1947 году умерла мать Воронова. Он приехал в Париж только через год — к тётке, жившей всё там же. Они обнялись молча. В глазах тётки блеснули слезы. Пережив немецкую оккупацию и смерть сестры, Екатерина Владимировна постарела, её здоровье заметно ухудшилось. Но радость от встречи с племянником оживило её лицо, покрытое мелкими морщинками. Они сидели на кухне. Женщина разливала чай и, угощая Алексея печеньем, рассказывала ему о последних днях матери. – В письме я писала тебе... – продолжала Екатерина Владимировна, – похороны были очень скромными, почти никого не было... перед смертью она все время говорила о тебе, Алёша, – с грустной улыбкой закончила женщина. Алексей слабо улыбнулся в ответ. При мысли о матери, его сердце начинало биться сильнее. – Как долго ты здесь пробудешь, Алёша? – спросила Екатерина Владимировна, – отпивая глоток чаю. – Я совсем забыла спросить тебя, как Оля, как твоя милая дочурка? Когда я их увижу? – Тётя, – после небольшой паузы, произнёс Воронов, – я не писал вам об этом в письмах, но, уже как год, мы разведены с Ольгой. Это было наше общее решение. Екатерина Владимировна опустила чашку на блюдце и подняла глаза на племянника, слушая его. – Как, разведены? – с растерянностью в голосе проронила она, – но... почему, Алёша? – Мы стали слишком разными, тётя, – отвечал Воронов, – и поняли, что больше не делаем друг друга счастливыми. Но, жизнь на этом не заканчивается, просто теперь она у каждого своя. Мы все так же остаёмся родителями и с дочерью я вижусь, по возможности. Мы общаемся, все в порядке, – закончил он и замолчал. – Да, – протянула женщина, опуская глаза, – да, так бывает... так бывает... Она тяжело вздохнула и замолчала, будто о чем-то задумалась. А Алексей Воронов засунув руку в левый карман, достал из него маленького вязаного мишку, размером с ладонь. – Это вам от дочери, – сказал он. – Она выбрала для вас. Екатерина Владимировна заулыбалась, в молчании рассматривая и сжимая в руках игрушку. – Тётя, – прервал Алексей Воронов тишину, – какая вам нужна помощь? Я привезу вам продукты, лекарства. Может, еще что-то? Я какое-то время буду в Париже. – У меня все есть, спасибо, – ответила женщина. – Тётя, я завтра поеду на кладбище к матери. Побуду у неё. На следующий день, перед посещением кладбища, Алексею Воронову захотелось прогуляться по Парижу и посмотреть, как изменился город за те годы, что его не было. Он шёл по центральной улице и пристально осматривал каждый фасад, окна домов и узкие проулки, замечая любое изменение. Некоторые дома еще нуждались в незначительном ремонте, но в его глазах Париж уже расцвел. Случайные прохожие, люди у окон, шумные автомобили и аромат свежей выпечки из булочных – все проникало в его душу, воскрешая воспоминания. Холодный ветер с Сены коснулся его лица. Но это вовсе его не разозлило, а лишь напомнило, как хорошо ему было здесь и как он ощущал жизнь. И, поддавшись неведомой силе, что позвала его, он, сам того не ожидая, направился к проспекту Фош – к квартире, где, как он знал, жила Жюли. Он видел, что в окнах стояли новые рамы, а занавески были плотно задернуты. Живет ли она там сейчас? Он смотрел на окна её квартиры и на секунду ему почудился её силуэт. Но прошлое оставалось прошлым, и, постояв еще немного, он двинулся прочь. Оказавшись на улице, где располагался её магазин, он увидел на его месте продуктовую лавку. Город ожил и задышал после пережитой войны и в этом новом дыхании не было места для прошлого. Он отправился к матери. Несколько минут он стоял неподвижно, глядя на каменный крест с её инициалами и годами жизни. Он вглядывался в мёрзлую землю, будто ожидая, что её дух вот-вот появится. Он молчал. Воронов положил у креста небольшой букет красных роз и присел на корточки. Проведя ладонью по своему бледному лицу, он еле слышно прошептал: – Прости меня, мама... Он умолк. В его голове звучало множество мыслей, которых в свое время он так и не высказал матери, когда она была жива. – Знаешь, – проговорил он, – все сложилось не так, как ты мечтала для меня. Но я не жалею, мама. Это был мой выбор. И он ощутил облегчение. Эти мысли, сидящие глубоко внутри, вдруг перестали на него давить. Из-за туч появилось солнце, и его лучи на несколько минут осветили могилу, словно мать невидимой рукой поддерживала сына. Он покинул кладбище освобождённым от переживаний. Казалось, мать все еще рядом с ним, направляет его и оберегает. Впереди тянулось неопределенное будущее, но он знал, что справится. В том же 1950 году Жюли встретилась с Барбарой Моретт, которая во время войны жила на юге Франции, а вернувшись в Париж, открыла своё маленькое ателье на углу бульвара Опиталь. Это было одноэтажное скромное помещение, где работали ещё две-три женщины. Моретт пригласила поработать и Жюли. Она согласилась. Ей было в радость спокойное дело с подругой и несколькими коллегами. С Татьяной Резниковской женщины поддерживали связь письмами — она жила в Аргентине и возвращаться в Европу не собиралась. В это время в Париж приехал Дмитрий, намереваясь закрепиться в городе. Он часто виделся с матерью, а вместе с ней и с миссис Моретт и её взрослыми детьми – Филиппом и Агнес. Со временем Дмитрий и Агнес поняли, что их связывает не только дружба. Вскоре они поженились. Бывало, что смотря на сына, как он говорит, или поправляет пиджак, или смеётся, Жюли ловила себя на мысли, что видит его отца. И улыбка невольно покрывала её губы. Однажды в гостях у сына и его жены, Жюли заметила на письменном столе Дмитрия несколько писем с американской маркой. Она прочитала адрес и имя отправителя. В нем значилось: «Павел Ильинский». Она не стала расспрашивать сына. Лишь вечером, сидя за чашкой горячего чая, она подумала о рабочих поездках Дмитрия в Америку и на несколько секунд прошлое пронеслось в её памяти, как и имя на конверте. Младшая Мелани прибыла в Париж спустя два года после брата, чтобы повидать мать. В те дни она нередко садилась за фортепиано, а Жюли молча слушала. В такие минуты звуки инструмента вдруг возвращали её к матери – будто та снова играла, как когда-то в детстве. Окончив консерваторию, Мелани вышла замуж за человека из музыкальной среды и вскоре уехала с ним в Англию. Париж стал для неё временной остановкой, но остался таким же близким местом. Июньским вечером 1951 года Жюли и Барбара задержались до вечера в ателье. Завершали срочный заказ одной русской эмигрантки и увлёкшись, не заметили, как день подошёл к концу. За делом разговорились об эмигрантах. – Знаешь, – произнесла Барбара Моретт, вставая из-за стола, – уже месяц я навещаю одну больную женщину. Она совсем одна. И все же, как порой бывает непредсказуема жизнь... Жюли молча выслушала подругу. Она едва кивнула и в этом действии было больше понимания, чем она могла бы выразить словами. – Муж пропал без вести, сын погиб, дочь далеко... – говорила Моретт, – изредка ей помогают родственники её первого мужа... а ведь она – графиня... кажется, графиня Брасова... а теперь, вот, в больнице для бедных... При упоминании этой фамилии Жюли не сразу ответила Барбаре. В голове промелькнул железнодорожный вокзал и неожиданная встреча... – Ее случайно не Натальей зовут? – Да, так... а что? – Я с ней знакома... Жюли вздрогнула. Она давно ничего не слышала о графине Брасовой. Женщина вкратце рассказала Моретт о знакомстве с Натальей Сергеевной. – Говорят, что после Англии она вернулась в Париж, – добавила Барбара Моретт. – Деньги быстро таяли, она много занимала, продавала драгоценности и вещи, а со смертью сына возникли проблемы с жильём... потом – болезнь... Жюли поинтересовалась, где находится больница. Ей хотелось повидать графиню Брасову и по возможности, чем-то помочь. Через несколько дней, около полудни, Жюли подошла к многоквартирному дому по адресу Рю-Месье. За углом располагалась бесплатная больница для бедных, в которой проживала графиня Брасова. Суровое здание в три этажа создавало резкий контраст с многоквартирным домом и Жюли ощутила легкий трепет в груди. В окнах показались человеческие силуэты и тут же скрылись. Очутившись в коридоре, Жюли почувствовала едкий запах лекарств. В приемной сидела полная черноволосая дежурная медсестра и под тусклым светом лампы что-то писала. В больнице было тихо. Лишь шум медсестёр ходивших по коридору и голоса больных нарушали эту тишину. – Добрый день, мадам, – сказала Жюли, подходя к столу, – я хотела бы навестить одну женщину. Графиню Брасову. Подскажите, пожалуйста, в какой палате она находится? Медсестра оторвала свой взгляд от бумаг и взглянула на Жюли. Поправив очки и кашлянув, она сказала: – Добрый день, мадам. Это больница для бедных, здесь не проживают такие. Послышался шум из другого конца коридора. Жюли обернулась. К ним приближалась еще одна медсестра и молодой пациент. Поправив сумку, Жюли проговорила: – Я от Барбары Моретт, к мадам Брасовой. Пришла проведать её. Меня зовут Жюли. – А-а, – протянула медсестра, – от Моретт... к мадам Брассов... сейчас запишу вас в журнал посещений... скажите еще раз полностью ваши данные... распишитесь вот здесь, спасибо... Жермина, постой! Она окликнула медсестру, только что прошедшую мимо Жюли. – Жермина, к мадам Брассов посетительница, от мадам Моретт. Проведи её к ней в палату, пожалуйста. – Идёмте, мадам, – послышался голос медсестры и Жюли шагнула следом. Поднялись на второй этаж. Пока шли, Жюли осматривала серые и однотонные стены, больных, блуждающих по коридору и выполняющих работу медсестер и монахинь. В носу все так же стоял запах лекарств. Остановились у белых, высоких дверей. – Подождите пару минут, – сказала медсестра, – сейчас отведу больного и подойду к вам. На мгновение Жюли припомнила пятнадцатый год, словно те же двери, тот же запах и она, стоящая в ожидании графини Брасовой... Появилась медсестра. – Пройдёмте, мадам. Открыв дверь, она пропустила Жюли вперёд. Женщина вдруг замедлила шаг и задержалась у порога. Палата была небольшого размера, белый пол и стены, три железные, односпальные кровати. Возле каждой из них находилась тумбочка и коврик, справа — общий деревянный шкаф. Две кровати слева были у окна, там сидели две женщины. Третья кровать справа пустовала. – Мадам Брассов, к вам дама от мадам Моретт, – проговорила медсестра, войдя следом за Жюли. Одна из женщин у окна подняла глаза на медсестру и Жюли. – Проходите, – продолжала медсестра, указывая Жюли на одну из кроватей, – мадам Брассов слишком слаба, чтобы вставать с постели. Жюли подошла и остановилась у изножья кровати. Перед ней была состарившаяся, худая и бледная женщина, в поношенной, но чистой блузке и темной юбке. На её волосах виднелась седина, хотя кое-где следы темной краски еще скрывали её белые пряди. На рукавах платья Жюли заметила много штопок. Она с трудом узнала в этой женщине графиню Брасову. Женщина внимательно посмотрела на Жюли. Несколько минут они молчали, глядя друг на друга. – Здравствуй, Наташа, – заговорила первая Жюли. – Здравствуй, Жюли, – послышался ответ. – Как ты? Я принесла тебе чай и фрукты, – проговорив, Жюли достала из сумки провизию. – Спасибо, – ответила Наталья Сергеевна, пока Жюли выкладывала на тумбочку продукты. Наступило молчание. Жюли присела на край кровати, а Наташа чуть приподнявшись, наблюдала за её действиями. – Чем я могу тебе помочь? – Благодарю, – с легкой улыбкой произнесла Наталья Сергеевна. Жюли видела, что внешне графиня Брасова угасает, но её внутреннее мужество и стойкость по-прежнему были с ней. – О Михаиле... есть новости?... – еле слышно проронила Жюли. Наталья Сергеевна на короткое время опустила глаза и замешкалась, словно искала подходящие для ответа слова. В молчании она потянулась к тумбочке, открыла дверцу и достала книгу. Жюли не успела прочитать название. Наташа тяжело выдохнула и, ослабевшими пальцами нащупав нужную страницу, положила раскрытую книгу перед Жюли. «В ночь с 12 на 13 июня 1918 года великий князь Михаил Александрович был похищен... и, по всей видимости, расстрелян...» – прочитала Жюли. Она сглотнула. – Эта книга попала мне в руки случайно, – наконец, сказала Наташа. В её глазах не было слез, их она выплакала уже давно. Жюли молча взяла Наташину руку. Палатой овладела тишина. Жюли вышла из больницы спустя два часа. Яркое солнце освещало шумные улицы Парижа. Автомобили неслись с огромной быстротой, люди гуляли и спешили по своим делам. Жюли медленно двигалась по улице и легкий ветер касался её волос. Она шла и думала о тех, кого больше не было. Ей захотелось прийти к Наташе еще раз. А впереди её ждал обычный вечер: надо было зайти в ателье, написать Мелани и заглянуть в гости к сыну. И она шла дальше.