Когда меня ты позовёшь

В январе 1942 года зимняя природа Швейцарии была чудесна. Величественные Альпы приковывали к себе внимание своей суровостью и красотою пейзажа, а хвойные и широколиственные леса укутались в белый снег. Солнце, несмотря на пелену из густых облаков, временами прорывалось и освещало снежный покров альпийских лугов. На горной террасе, в отдалении от небольшого города Давоса, возвышался роскошный санаторий «Шацальп». Он был идеальным местом для отдыха и оздоровления, тихим и спокойным. Санаторий специализировался на лечении лёгочных заболеваний, приобретая все более широкую популярность. Добраться до него из центра города можно было на фуникулёре за каких-то пять-десять минут. К санаторию примыкал Ботанический сад, который пестрил своею красотою растений и цветов весной и летом, а зимой засыпал под ласковое дуновение мороза. В одной из палат находился Дмитрий Павлович. Постаревший, с впалыми глазами и бледным лицом, он был одет в серый, шерстяной костюм. Держа в руках стакан с водой и делая маленькие глотки, он пристально смотрел в окно, разглядывая горные ландшафты. На часах показывало половину девятого. День только начинался и лучи солнца, показываясь из-за облаков каждые несколько минут, озаряли землю. Великий князь пребывал в хорошем настроении. Последние недели его самочувствие значительно стало лучше и доктор дал согласие на то, чтобы Дмитрий раз в два-три дня мог отправляться в город. До этого момента он жил непосредственно в санатории и жена с детьми могли его только навещать. В палату вошёл доктор. Это было утреннее и ежедневное посещение великого князя. – Доброе утро, - поздоровался доктор, – как вам спалось сегодня? Как вы себя чувствуете? Вижу, вы уже собрались в дорогу, – мужчина слегка улыбнулся. Великий князь обернулся и улыбка заиграла на его лице. – Здравствуйте, доктор Шатлер! Да, верно. Я прекрасно себя чувствую и благодарен вам за возможность провести больше времени с семьей в городе, – ответил Дмитрий Павлович. Доктор Ханс Шатлер занимал должность одного из главных и квалифицированных специалистов в горном санатории, где находился на лечении великий князь. Среднего роста, хорошо сложенный, с зелёными глазами и темными волосами, щетиной, продолговатым лицом. На его лбу и около глаз уже выступили морщинки, хотя, в ту пору ему исполнилось только сорок, но напряженная работа с пациентами давала о себе знать. Ханс все время носил с собою очки, так как без них ничего почти не видел. Коллеги ценили его как ответственного и умного доктора, знающего толк в медицине, а пациенты его просто обожали. С ними он всегда был заботливым, внимательным и ласковым. На счету у Шатлера не было ни одного случая, когда пациент умирал или его лечение не помогло. С таким воодушевлением и рвением Шатлер взялся за великого князя, намереваясь искоренить его болезни. И действительно, под чутким и дотошным руководством доктора Дмитрий за этот год уверенно шёл на поправку. Да, еще оставался кашель, болезненность горла и трудности с глотанием, изможденный вид и временами побаливало сердце, но эти неприятные симптомы постепенно начинали исчезать. – Поблагодарите так же и себя, – сказал доктор Шатлер, не переставая улыбаться. – Ведь одна из важных составляющих лечения — желание самого пациента. Если его не так уж и много, то... но в вашем случае, опасаться нечего. Лягте, я вас осмотрю. Великий князь разделся до пояса и лег на постель. Доктор Шатлер долго слушал сердце и дыхание пациента. Затем, осмотрел горло и проверил реакцию зрачков. – Хорошо, – сказал он, вставая с постели и давая возможность Романову одеться, – хрипы в дыхании еще есть, но по сердцу не заметил ничего. Боли сохраняются? Горло продолжайте полоскать не менее трёх раз в день пить ту настойку, что я прописал. Не забывайте принимать таблетки от кашля. – Благодарю, доктор Шатлер, нет, не болит, – оживлённо ответил Дмитрий Павлович. Он оделся и сев на кровать, слушал доктора. – И... да, я даю вам разрешение на поездки в Давос, но не перегружайте себя, больше отдыхайте. Гуляйте свежим воздухом, питайтесь полезными продуктами и соблюдайте мои рекомендации. Уверен, время в кругу семьи по-своему окажет на вас исцеляющее действие. Ну, хорошего вам дня, передавайте жене мои сердечные пожелания и до следующего осмотра! – Благодарю вас, доктор. Развернувшись к выходу, Ханс Шатлер открыл дверь и вышел в коридор. По пути его окликнула женщина. – Доктор Шатлер! Доктор Шатлер! Это жена Дмитрия Романова, Жюли. Как мой муж? Что вы скажете? Я как раз приехала забрать Дмитрия в город, он сообщил мне, что вы одобрили это. Вместе с дочерью Меланией появившись в коридоре, Жюли направлялась к палате Романова, но завидев доктора Шатлера, первым же делом поспешила к нему. Ей хотелось расспросить его о том, как сейчас чувствует себя Дмитрий Павлович и что думает об этом сам доктор. Ханс Шатлер поздоровался и поведал Жюли то же, что только что рассказывал великому князю. – Я дал вашему мужу некоторые наставления касательно его нахождения в городе, – заключительно сказал доктор Шатлер, – а теперь, обращаюсь к вам, чтобы вы присматривали за ним и за тем, что он ест и принимает. И конечно, ваша поддержка и присутствие для него очень важны. Я замечаю положительную тенденцию в его лечении и считаю, что мы на правильном пути. Все будет хорошо, милая Жюли, – ободряюще закивал доктор Шатлер. Он смог успокоить и воодушевить женщину, а когда он ушёл на осмотр других пациентов, Жюли в приподнятом настроении вошла с дочерью в палату к мужу. – Здравствуй, мой дорогой! Как самочувствие? Я встретила в коридоре доктора Шатлера, он меня известил хорошими новостями о твоём здоровье. Я так рада! Поскорее бы! Ты готов к дороге? Жюли обняла Дмитрия и поцеловала его. Вслед за ней прильнула к отцу и Мелани. Она была более сдержана в проявлении чувств к отцу, но уже не отталкивала его, как раньше. Жюли села на кровать и взяв за руку мужа, долго и нежно смотрела на него, пока он красочно, по- своему, описывал жене и дочери произошедший визит доктора и повторял его слова. Жюли очень истосковалась по мужу. В течении этих двух лет она жила одна с детьми в Давосе, пока Дмитрий находился на лечении в горном санатории. Поездки к мужу в «Шацальп» по расписанию и то, если позволит доктор, одиночество ночью, невозможность быть рядом с ним так, как прежде, постоянная тревога за него и неопределенность будущего — все это изрядно надрывало и мучило Жюли. И вот, когда чёрная полоса их жизни начала отступать, здоровье великого князя поправлялось, а ему впервые было дозволено проводить время с семьей вне санатория, Жюли ощутила долгожданный прилив сил и то, что наконец неясность, съедавшая её изнутри, сдвинулась с мертвой точки. Дмитрию Павловичу эти два года так же давались нелегко. Он никак не мог привыкнуть к своему болезненному состоянию. Еще с детства он ненавидел больницы и все, что было с ними связано. И сознавая всю свою беспомощность и уязвимость перед изнуряющими его болезнями, он презирал за это себя и свою слабость. Но в то же время он был неизмеримо счастлив и благодарен Жюли за всю ту заботу, поддержку и терпение, которыми она окружила его. Он не знал, как благодарить её за это и не понимал, за что Бог наградил его, давая ему такую любовь женщины. Сидя на кровати, ласково перебирая пальцы Жюли на правой руке и приобнимая её, он нежно и долго смотрел ей в глаза, как и она — ему, слушая её реплики и периодически переводя взгляд на дочь. Он так же желал побыстрее вернуться к жизни вместе и очень соскучился по этому времени. – Да, я готов, – сказал великий князь, – мы можем уже ехать, я взял с собой достаточное количество вещей и лекарств, что пригодятся мне сегодня. А где Дмитрий? Я ожидал его увидеть здесь, – удивлённо произнёс Романов. – Он целыми днями пропадает на работе и у тётушки Женевьев, – ответила Мелани. – Да, верно, – подтвердила Жюли. – Наш сын сейчас у мадам Дэглуа. Её состояние оставляет желать лучшего. Ах, бедная мадам Дэглуа... нам следует непременно навестить её в ближайшие дни, – с грустью вымолвила Жюли. – Дмитрий будет к обеду. Великий князь понимающе кивнул. Еще раз осмотрев палату и проверив, все ли нужное было взято, супруги с дочерью направились к канатной дороге, чтобы спуститься в Давос. Впереди их ждал целый зимний день вместе и не в стенах санатория, полный любви и радости. Женевьев Дэглуа лечилась в Давосе уже более двух лет и проживала в одной из городских больниц. Она страдала от сердечной недостаточности, которая все больше и больше доставляла ей дискомфорт и силы спешно покидали её. Но она была ещё в сознании, несмотря на свой глубоко преклонный возраст. Доктора делали все возможное, выписывая бесконечное количество таблеток для сердца, но старость и болезнь сердца давали о себе знать. Еще в 1940 году её состояние здоровья заметно усугубилось и не желая оставлять тётушку в Париже на фоне военных действий, Элиза Стилл организовала её переезд в Швейцарию, где уже была Жюли с великим князем и детьми. По началу миссис Стилл могла заниматься финансовой стороной лечения, оплатив пребывание женщины на год. За ней наблюдали доктора и под их руководством она проходила назначенную терапию. Но сама Элиза, ввиду военного положения, приехать не смогла, как и помыслить о том, чтобы забрать мадам Дэглуа к себе. Да и выдержала бы больная женщина такой длительный путь? Через некоторое время поддержка миссис Стилл ослабла, известия от неё приходили все реже, а вскоре и совсем перестали. Женевьев Дэглуа ужасно переживала. Внешне она старалась не показывать свои терзания, но изнурённая болезнью и нервами, она вся измучилась, физически и нравственно, хотя и отгоняла от себя прочь гнусные мысли о том, что Элиза вдруг оставила её. – Ничего, ничего, – говорила она, оправдывая племянницу, – Элиза ещё напишет, даст о себе знать. У неё сейчас свои дела, свои трудности, но она обязательно напомнит о себе. Но проходил день, неделя, месяц, а от Элизы Стилл не было никаких новостей. Трудности возникли и с деньгами. Когда они закончились, оказывать лечение и процедуры, которые ранее финансировались миссис Стилл, уже было невозможно. В таком положении Жюли не могла оставить мадам Дэглуа. Она продлила её проживание в больнице и заплатила за требуемые процедуры и лекарства, которые смогла, несмотря на то, что уже сама остро нуждалась в деньгах. Дмитрий так же не мог оставить мадам Дэглуа. Привязавшись к ней с детства, он навещал её чаще, чем остальные и подолгу сидел с ней. Взяв подработку официантом, на полученные деньги он покупал ей продукты и медикаменты. Вечерело. Покрытые снегом ели царственно стояли на склонах, а небо, полностью затянутое серыми тучами, не давало пробиться лучам солнца. Альпы гордо раскинулись по всему Давосу и в ночной темноте казалось, будто это великие титаны снизошли на землю и смотрели на горожан своими пристальными взглядами. Внутри домов зажглись яркие огоньки, повсюду излучая свет и тепло. Приятный аромат свежеприготовленного кофе и булочек исходил из уличных кафе, завлекая посетителей, а с горнолыжных трасс скатывались дети и повсюду раздавался их звонкий и радостный смех. К ним присоединилась и Мелани с Дмитрием. Под руководством инструктора они обучались спуску на лыжах, пока родители с любопытством наблюдали за каждым их движением. Охваченная энтузиазмом, Мелани энергично звала родителей, чтобы те ни на минуту не прекращали следить за её успехами, а Дмитрий шутил и подтрунивал над сестрой. Жюли с улыбкой смотрела на дочь и на её достижения в катании, поочередно переводя взгляд с дочери на сына. Когда она встречалась взглядом с мужем, который находился с детьми и поддерживал их, он улыбался ей и улыбка Жюли озарялась еще больше. Сама она стояла в стороне и любуясь своей семьей, была очень счастлива. Однако тут же в памяти возник недавний разговор с сыном. Когда он вернулся из больницы, навестив мадам Дэглуа, от Жюли не ускользнула его подавленность и некая задумчивость. При отце Дмитрий старался скрыть свое настроение, радуясь тому, что он наконец-то идет на поправку, но Жюли, каждый раз обращая внимание на сына, была неспокойна. Как только им удалось остаться наедине на пару минут, пока Дмитрий Павлович с Мелани договаривались об инструктаже горного катания, женщина задала терзавший её вопрос. – Да, мама, – последовал ответ Дмитрия, – ты все верно поняла. Придя в палату к мадам Дэглуа этим утром, я увидел, что она лежит на спине, а её глаза без устали смотрят в окно. Обычно она сидит на кровати, если знает, что я приду, но сегодня, она лежала. Я поинтересовался, как она чувствует себя, на что получил ответ, что все так же. Завтрак был не тронут. Я хотел её покормить, но она отказалась есть. Я принес ей фрукты и шоколад, но она и от них отказалась. Она все глядела в окно и о чем-то думала. – «О чем вы думаете, тётушка? Не правда ли, зимнее небо в Швейцарии достаточно красиво? – сказал я. – Может, немного приоткрыть окно, чтобы впустить свежий воздух?». – «Да, – слабо улыбнулась она, – но я скучаю по-своему. Спасибо тебе, что ты рядом со мной. Да, открой ненадолго». – «Вам здесь некомфортно? Что я могу сделать еще для вас?» – продолжал я. – «Нет, дорогой Дмитрий, меня здесь все устраивает, тебе не о чем переживать», - отвечала она. Я подошёл к окну и слегка открыл его. В комнате стало легче дышать. Я вернулся к мадам Дэглуа и сел на кровать, а она сжала мою руку своей белой, бескровной ладонью. Несколько минут мы сидели молча. А затем послышался шум мотора и звонкий женский голос. Я увидел, как тётушка оживилась. Она приподнялась, её руки зашевелились, шея вытянулась. Она расширила глаза, пытаясь увидеть из окна автомобиль и говорящую женщину. –«Элиза... Элиза.. – еле слышно пролепетала она». – «Это автомобиль скорой помощи, тётушка, – сказал я, выглядывая в окно и видя, как медсестра средних лет направляется к дверям больницы, – укладывайтесь поудобнее, я закрываю окно. Я покормлю вас, потому что нельзя ничего не есть, впереди целый день, а потом буду уходить. Сегодня моего отца впервые отпустили к нам в город», – с улыбкой сообщил я. Я встал и закрыл окно. Затем начал помогать мадам Дэглуа, сбив подушки и укрыв её одеялом, а так же усадил её на кровать, для принятия еды. Но, как только я приблизился к ней, я заметил, как из её глаз капают слезы. Ей вдруг почудилось, что это приехала её племянница... она надеялась... я ничего не сказал. Она больше не противилась мне. Я покормил её, напоил чаем с шоколадом, а она все время улыбалась и благодарила меня, расспрашивая о здоровье отца и о тебе. Слезы на её щеках постепенно высохли, но я ощущал, как она страдает и изнывает от предательства близкого человека. Я ушел от неё, а на душе стало скверно. Еще вчера она была любима своей племянницей, а сегодня – она ей не нужна. Сколько уже времени прошло с тех пор, как мадам Дэглуа получила от неё последнюю весточку? Мама, почему миссис Стилл так поступает с ней? За что? – «Я не знаю, – отвечала Жюли, поражённая рассказом Дмитрия, – я не знаю...». Воспоминания Жюли прервала Мелани. – Мама, иди к нам! Мама, иди скорее! Попробуй тоже скатиться! Мама, мы тебя ждем! Дочь активно махала рукой, зовя мать, а через несколько секунд к ней присоединился и муж с сыном. Улыбаясь, Жюли поспешила к ним, отогнав от себя грустные мысли. Вдоволь накатавшись и повеселившись, они отправились в ресторан, чтобы согреться и поужинать. Этот день поистине стал для них особенным и значимым, связав их семью еще крепче. Вторая половина февраля приготовила неприятные новости. Чуда не произошло и здоровье великого князя, как все того хотели, окончательно не поправилось. Несмотря на то, что великий князь бросил курить, следовал всем рекомендациям и лекарствам, употреблял здоровую пищу, его донимала горловая чахотка. Она не проходила и он чувствовал ужасающую слабость. Боль в горле не давала нормально ни есть, ни пить, не позволяя даже вставать с кровати и двигаться, а ядовитый кашель с кровью ослабевал и без того слабое сердце мужчины. Дмитрий Павлович угасал на глазах. Жюли находилась в подвешенном состоянии. Все её мысли занимал муж. Она похудела, искусала все пальцы на руках и буквально поселилась около палаты мужа. Доктор ободрял женщину, говорил ей утешительные слова, но в душе уже сознался себе в том, что его метод лечения не был эффективным, а улучшение здоровья Романова было лишь кратковременным результатом. Тем не менее, он не сдавался, продолжая активно осуществлять свою стратегию лечения и не веря, что его врачебная практика впервые может потерпеть поражение. Наступила первая неделя марта. В то утро солнце ненадолго вышло из-за облаков, озаряя горный город. Но уже днем небо вновь затянуло тучами и пошел мелкий снег. Зима еще сопротивлялась весне. Жюли нервно теребила пуговицу блузки, уставившись в пол и дожидаясь доктора Шатлера. Он совершал утренний осмотр великого князя. Его состояние по-прежнему было сложным. Неделю назад доктор Шатлер аккуратно подвёл женщину к тому, что, организм великого князя не справляется и... но Жюли тогда ничего не хотела слышать об этом. Сейчас же она сидела и вспоминала тот разговор, тревожно кусая нижнюю губу и торопливо считая минуты до того, как из палаты мужа выйдет Ханс Шатлер. Она была совершенно одна в своих терзаниях и успокоить её было некому. Дети запаздывали и Жюли ждала их не раннее чем через пару часов. Так она просидела еще минут пятнадцать. Наконец заскрипели полы и раздались мужские шаги. Ханс Шатлер вышел из палаты. Его тучное лицо посмотрело на Жюли, а она, резко поднявшись с банкетки, уставилась на него. Ханс Шатлер понимал, что смерть Дмитрия Павловича предопределена. Он говорил об этом с Жюли в самых мягких выражениях, надеясь, что все ещё поменяется, но сегодня, после очередного осмотра, былой надежды не осталось и Шатлеру стало ясно, что смерть очень близко. Пронзительный взгляд Жюли уловил его угнетенное настроение и растерянные, бегающие глаза. – Как мой муж, доктор? – выпалила женщина. – Мне очень жаль, светлейшая княгиня, – еле слышно произнес он и замолчал, сумев смело посмотреть ей в глаза. Жюли все так же пристально смотрела на него, ожидая разъяснений. – Ваш муж умирает, – сказал он серьёзно. И как бы оправдывая себя, продолжил: – к моему огромному огорчению, ни моя, ни чья-либо другая методика не могут помочь в выздоровлении великого князя. Пройдите к нему в палату, пока он еще в сознании... Ханс Шатлер отступил от дверей, давая женщине проход. Выслушав Шатлера, Жюли замерла, принимая эту информацию, но еще до конца не осознавала её. А затем ринулась в палату. В палате было темно. Плотно задёрнутые занавески не пропускали дневного света и Жюли со всей силы распахнула их, наполнив комнату светом и впустив в неё саму жизнь. Дмитрий Павлович лежал на спине, мертвенно-бледный, с желтоватым оттенком лица, лежал неподвижно. Его левая рука слабо растянулась вдоль туловища, а правая расположилась на животе. Он тихо, почти неслышно, делал неглубокий вдох, выдыхая ртом. Жюли подошла к кровати. Она присела на неё и её теплая ладонь коснулась его ладони, такой холодной и сухой. Романов уже несколько минут следил за женой глазами. – Я был против света, – глухо произнес он, – поэтому, попросил доктора Шатлера плотно закрыть окна занавесками... – Любимый мой, доктор сказал мне самые гнусные слова... сказал, что ты умираешь... но я не верю в это, это не так. Ты не умрешь, – решительно заявила Жюли, – еще не все потеряно, еще нужно бороться. Пожалуйста, милый мой, Дмитрий, скажи мне, что ты будешь бороться. Мы будем бороться. Она взяла его руку и прижала к груди, нежно поцеловав губами. Дмитрий Павлович незаметно улыбнулся, а она продолжала целовать, пока её лицо не стало мокрым от собственных слез. – Прости, – встрепенулась она, – я не подумала... я сейчас же верну все так, как было, чтобы тебе было комфортно, – женщина собралась встать, но Романов остановил её. – Не надо, – заявил он, – не вставай, так даже лучше, чтобы смотреть на тебя и запоминать каждое твоё движение. Я люблю тебя, Жюли. Я так благодарен Богу за то, что он дал мне тебя и показал мне, что такое любовь. Жалею лишь я о том, что упустил столько времени в своей жизни, распыляя его на тех, кто этого не стоил... многое можно было бы избежать... если бы я тогда это знал... но я рад, я так рад, что у нас получилось отпустить горькое прошлое. Разве это не так, милая моя? Говоря эти слова, Дмитрий Павлович левой рукой касался лица жены, гладя её волосы. Ему хотелось описать свои чувства, которые нахлынули на него в этот момент и хотелось быть искренним с ней и честным с самим собой. Смирение перед лицом смерти давалось ему с трудом и боясь самой смерти, он отчаянно боролся за свою жизнь. Жюли молча слушала Дмитрия, держа его за руку и проникаясь каждым его словом. – Все так, все так, – промолвила она, – я бесконечно благодарна тебе за то, что ты дал мне все, чего я желала и я неизмеримо счастлива быть матерью наших чудесных детей. Только молюсь о том, чтобы так было всегда... – с грустью в голосе закончила женщина. В её голове мимолетно пронеслась мысль о первой жене Романова и сердце неприятно кольнуло. Получилось ли у них стать семьёй? Призраки прошлого все ещё настигали их, но кажется, они смогли... На Дмитрия Павловича напал очередной приступ кашля. До изнеможения, до крови, он кашлял и кашлял, а Жюли оторвавшись от своих мыслей, металась по палате и была беспомощна в своем желании облегчить боль мужа. Когда кашель более-менее отступил, великий князь сказал: – Жюли, я только прошу тебя, если вдруг это случиться... сообщить Одри и моему сыну Павлу, если вдруг это случиться... пусть мой сын знает, что я не забывал его, я думал о нём и люблю его так же сильно, как и наших детей... ты сделаешь это? Пожалуйста, обещай мне, обещай, Жюли, что сделаешь... – Зачем ты мне все это говоришь? – вытерев слезы, пролепетала Жюли, не желая слушать его слова о мисс Эмери. – Если нет такого лекарства, способного вылечить тебя, то я вылечу тебя своей любовью. Разве любовь не есть лекарство? Я обещаю, я всегда буду рядом. Моя любовь будет твоим лекарством. Я буду твоим лекарством. Да, все так и будет... я убеждена, что ты поправишься и все эти страшные слова были напрасны... я люблю тебя, Дмитрий. Тебе уже лучше? Надо немного отдохнуть. Я позову доктора Шатлера, чтобы он дал тебе успокоительное и болеутоляющее и ты смог поспать. – Да, спасибо, – отозвался Дмитрий Павлович. После укола медсестры, которая также сбила подушки и принесла дополнительное одеяло, великий князь ощутил сонливость и уснул, а Жюли еще некоторое время сидела у постели мужа, наблюдая за тем, как он спит, а затем тихонько вышла из палаты. К этому времени приехали дети. – Ваш отец спит, пусть наберётся сил. Загляните к нему, когда он проснётся, – проговорила Жюли, окидывая взглядом детей. – Как он, мама? – поинтересовался Дмитрий. – Все так же, даже хуже, его кашель... – вздыхая и садясь на банкетку рядом с Мелани, промолвила женщина. – Но надо верить. Я останусь здесь, буду ждать его пробуждения. – Я с тобой, мама, – объявила Мелани. – А я пока пойду к доктору Шатлеру, хочу лично расспросить его об отце, – заявил Дмитрий, быстрым шагом направившись по коридору в сторону докторского кабинета. Вскоре Жюли с детьми отправились на обед. Вернувшись с него, женщина пару раз заходила в палату, но Дмитрий Павлович по-прежнему спал. Ханс Шатлер ничего нового Дмитрию не рассказал, повторяя все то же, что и его матери. Молодой человек был огорчён и опечален словами доктора. Приблизился вечер. К палате подошла медсестра, чтобы выполнить назначенные ежевечерние процедуры для великого князя. Когда она вошла в палату, Жюли с детьми остались у двери, наблюдая за ней. Романов лежал неподвижно и первые несколько минут женщина осматривала его, проверяя пульс и сердцебиение. – Как долго он лежит в таком положении? – осведомилась она. – Еще с утра, как доктор дал ему успокоительное... и все время, что я здесь. Я не будила его и просила доктора, чтобы он спал столько, сколько нужно, – сказала Жюли. Медсестра помотала головой. – Он мертв. Я сейчас же доложу об этом доктору Шатлеру. – Как мертв!? – опешила Жюли. – Не может быть, не может быть... вы что-то напутали... Дмитрий, зови доктора Шатлера! Медсестра вышла из палаты, а изумлённый Дмитрий тут же схватил сестру за руку, хотя та противилась и выражала желание остаться подле матери. – Мы вернемся к маме, Мелани, сейчас не время показывать свой характер, – строго проговорил Дмитрий, держа крепко сестру за руку. – Идем со мной, найдем доктора и возвратимся! – Ладно, – недовольно пробурчала Мелани. Они пошли вслед за медсестрой. Дмитрию хотелось уберечь сестру от потрясения, надеясь, что это какая-то ошибка. Тем временем Жюли подбежала к кровати и не веря медсестре, пыталась разбудить, как ей казалось, все еще спящего мужа. – Дмитрий, любимый, ну же, просыпайся! Посмотри на меня, посмотри, я здесь! Она обняла его обеими руками и всеми силами тормошила великого князя, касаясь пальцами его все еще теплого тела и не веря в произошедшее. Ей виделось, что сейчас он откроет глаза и улыбнется, заключит её в объятия и посетует ей на то, что она разбудила его, когда он так крепко спал! Когда силы стали покидать её, а Дмитрий Павлович не подавал никаких признаков жизни, она заплакала, уткнувшись лицом в его грудь и неистово целуя его безучастное лицо. – Нет, пожалуйста, не уходи... пожалуйста... не покидай меня... это неправда... нет... Но мало-помалу тряся мужа и кажется, наконец, осознав, что Дмитрий мёртв, женщина резко отошла от кровати и поднеся руки к губам, прижав их к подбородку, отчаянно заревела. Её глаза судорожно бегали и закрывая лицо руками, она истошно и пронзительно закричала, понимая, что бессильна перед смертью великого князя. На её крик прибежал Ханс Шатлер. Сзади него шла медсестра и дети. Убедившись в отсутствии безусловных рефлексов, дыхания и пульса, он подтвердил смерть Дмитрия Павловича. Увидев доктора и выслушав его, Жюли почувствовала, что не сможет подавить в себе эмоции и не контролируя себя, подошла к мужчине, обрушив на него свой гнев. – Вы обещали, что он будет жить! Вы обещали! Вы бессовестно мне лгали! Вы лжец! Я ненавижу вас! Ненавижу! – Прошу вас, светлейшая княгиня, успокойтесь.... вы только что потеряли мужа, я понимаю... но слезами и агрессией не поможешь... мы все и лично я делал все, что было в моих силах... к сожалению, я говорил вам... – Что же вы ему дали, что он больше не проснулся? Вы убили его своим лечением! В этом виноваты только вы! А я вам верила и доверяла, боже, зачем! – восклицала Жюли, не помня себя от ярости и возмущения. Ей нужно было выговорить в лицо всё, что она думала о докторе! – Мама, пожалуйста, перестань, не надо, мама, идем, доктор сделал все, что мог, отца уже было не спасти... – вступился Дмитрий, беря мать под руку и уводя её в коридор. Жюли вдруг ослабла и молчаливо поникла, когда сын усадил её на банкетку. Обняв колени, она зарыдала. Дмитрий вернулся за Мелани, которая стояла возле кровати и смотрела на то, как медсестра накрывает одеялом мертвого отца. Все это время она не проронила ни слова, в изумлении и растерянности вглядываясь в первую для неё смерть близкого человека и впервые видя свою мать в истерике. Дмитрий крепко прижал к себе младшую сестру, стараясь молча принять неизбежное и подавить подступавшие слезы. Он очень любил отца и горечь утраты глубоко засела в его сердце. Вместе с Мелани они присели к матери и поддерживая её, обняли. Последующие дни для Жюли оказались тяжелым испытанием и она слегла. Подготовку к похоронам она не выдерживала и всем занимался её сын. Снова похолодало, солнце спряталось и на землю вновь опустились огромные сугробы снега. Похороны были назначены на третий день. К обеду третьего дня сани, запряжённые одной лошадью, повезли гроб на Давосское кладбище Вальдфриедхоф. Похоронная процессия, в которой участвовало всего четыре человека и священник, длилась недолго. Жюли выглядела неважно. Бледная и с покусанной кожей на губах, она совсем не прикрывалась шарфом и ледяной ветер со всех сторон обдувал её белую шею. Её красные, опухшие от слез глаза продолжали лить слезы, а обветренные губы шептали молитву. После того, как священник окончил отпевание, она присела на корточки и вытянув левую руку из перчатки, положила её на свежую морозную землю могилы. Рука вмиг покраснела от холода, но женщина будто совсем не чувствовала его, застыв в одной позе. Она прощалась с мужчиной, которого любила. Дети в этот момент находились сзади и по-своему проживали горе. Дмитрий наблюдал за движениями матери, положив ей руку на плечо, а Мелани стояла с опущенной вниз головой, прячась под теплым шарфом. Внутри образовалась пустота и не было слов, чтобы говорить. Было очень холодно и лишь Мелани, замерзая, просилась поскорее в сани, чтобы вернуться домой. Но Жюли не хотелось уходить. Ей казалось, что если она сейчас уйдет, то навсегда потеряет связь с Романовым. Всю обратную дорогу до саней заплаканная женщина не переставала оборачиваться на могилу, медленно шагая и оттягивая момент, когда она сядет в сани и уедет. В своей памяти она старалась запечатлеть все моменты с мужем, стараясь изо всех сил ещё хоть немного удержать прошлое и такой дорогой и любимый образ Дмитрия Павловича.