My love is a Violet color of dream

      Как жаль, что в больничных палатах окна не открываются настежь, только вверху есть откидывающаяся внутрь секция — самый простой способ избежать самоубийств среди пациентов. Гилберт с превеликим удовольствием сидел бы на подоконнике, подставив лицо тёплому ветру. Сидеть ему ещё не позволяли. Потому он лежал на койке (хаотично повыбивавшая из памяти простые, знакомые слова афазия действительно проходила очень быстро), глядя через стекло с дефектом — маленькой чёрной точкой, искажающей прозрачное полотно — на улицу. Так майор проводил большую часть времени, когда отсутствовали посетители или медсёстры. Из-за отрешённого выражения лица доктор Стефансон начал задавать вопросы, пытаясь выяснить психическое состояние своего подопечного. Ответы майора Бугенвиллея носили адекватный характер, что можно сказать о крайне ограниченном количестве пациентов, переживших подобное. В конце концов, любопытство победило, заставив спросить прямо:       — Что вас беспокоит, Гилберт? О чем вы постоянно думаете?       — О девушке.       — А! Ну тогда всё понятно, почему вы так быстро поправляетесь. Вы запретили ей посещать вас точно так же, как и матери? Хотите предстать перед самыми важными женщинами в своей жизни во всей красе?       В ответ майор лишь улыбался. «Я жду не дождусь, когда увижу Вайолет в платье». Понимание того, как далеко этот момент, стёрло всё хорошее настроение. Пройдут месяцы, прежде чем он вновь увидит её голубые глаза.       Победив свой стыд, он попросил Дитфрида принести тетрадь для занятий прописью:       — Ты это серьёзно, Гил?       — «Восемьдесят процентов», — сказал младший брат старшему, имея ввиду прогноз на восстановление, — этого мало. Я хочу стать таким, как раньше, до войны.       Задержавшийся взгляд Дитфрида на бинтах, идущих наискось по лицу и перекрывающих пустую правую глазницу, был красноречивее любых слов, заставил Гилберта потупиться, взглянуть на покрывающее ноги одеяло. Действительно, что осталось от того успешного молодого мужчины, статного, с чёрными как смоль волосами, с карьерой, идущей стремительно вверх? Что от него осталось?! Тяжёлый, — как говорили окружающие, — взгляд? Он теперь инвалид!       — Прости. — Старший Бугенвиллея опустился в кресло для посетителей, где провёл так много часов, пока Гил приходил в себя.       — Нет, ничего. Всегда есть вещи, нам неподвластные.       — Я смотрю, ты стал философом в этой «богадельне».       — У меня было много времени подумать.       — А будет ещё больше. Дом, где ты будешь жить, уже готов. Там тихо, вокруг природа, свежий воздух. — Дитфриду самому не понравилось, как звучала фраза. Он решил объясниться: — Прежде чем вернуться к былой жизни, тебе необходимо восстановиться, особенно, если ты захочешь продолжить службу.       — А ты сомневаешься?       «А он изменился, — подумал полковник, — раньше такая хитрая ухмылка была редким гостем на его губах. Никогда, Гил, никогда тебе не стать прежним, таким, как до войны. Не просто так это называют опытом».       — У тебя было много времени подумать.       — И будет ещё больше.       — Да. Спокойная, размеренная жизнь. Того и гляди — есть самостоятельно разучишься. Обленишься, располнеешь, будешь передвигаться перекатыванием.       — Это ещё с чего вдруг?       — У тебя будет помощник.       — Нет, — отрезал майор.       — Гилберт?       — Нет. Я выйду отсюда на своих двоих. Я не хочу, чтобы вокруг меня вился помощник, не давая шагу ступить и душа своей заботой.       — В первое время тебе всё равно нужно, чтобы кто-то был рядом.       — Нет. Я справлюсь один.       — Ты понимаешь, насколько это серьёзно? — Дитфрид резко поднялся на ноги, но суровое выражение лица Гилберта осталось прежним. Полковник задавался вопросом: когда ж это его младший брат, которого он так часто катал на плечах, стал взрослым мужчиной, с мнением которого надо считаться? Теперь они равны. Чёрт, как же это неудобно!       Позволив полковнику взять себя в руки в полной тишине, Гилберт продолжил самым миролюбивым тоном:       — Конечно, понимаю, если прошу прописи для дошкольников.       — Да уж. Наверное, лучше, чем кто-либо другой. Будут тебе прописи, малявка.       — А потом мне понадобится ружьё, чтобы привыкнуть целиться левым глазом.       — Ты никогда не жаловался родителям на меня. Всегда мстил мне сам.       — Ты это про бедного Вирни?       — Да. Ты знаешь, что у меня шрамы на всю жизнь остались?       Вирни был одним из котов, которые жили в поместье Бугенвиллея, когда Гилберту было интересно бегать с рогаткой, а Дитфрид уже засматривался на девушек. Именно затем, чтобы младший братишка не мешался под ногами, будущий полковник закрыл его в домике на заднем дворе, где хранился инструмент. Он знал, что Гил никогда не будет кричать, не расплачется, дождётся возвращения старшего брата.       Пока он поднялся в свою комнату на втором этаже и переоделся в выходную шелковую рубашку, младший Бугенвиллея вылез из сарая через небольшое окно на чердаке. Он обежал поместье кругом, остановился напротив центрального входа, запыхавшись, сглатывая слюну с привкусом меди. Сперва он хотел запустить в братца доброй пригоршней грязи, только погода подкачала. Последние две недели стояла жара, земля высохла и кое-где начала трескаться. Там же, где обычно застаивалась вода, разросся ковёр мха и принялся цвести, вытянув вверх свои побеги.       Оглядываясь по сторонам и чувствуя досаду, Гилберт заметил на подъездной дорожке тень, которая вытянулась дугой над ровным скосом и вновь исчезла. Он взобрался на навес над входом по шпалере, установленной для клематиса. Как и предполагал мальчик, на прогретой крыше лениво развалился кот, если быть более конкретным — дымчато-полосатый Вирни. Мохнатый скосил на незваного гостя изумрудный глаз, зевнул и отвернулся.       Гилберт старался вести себя как можно тише и незаметнее. Не хватало ещё попасться на глаза гувернантке. Он заглядывал в окно, замерев на корточках в очень неудобной позе. Как только увидел Дитфрида, спускающегося по ступеням, присел и почти ползком приблизился к коту.       Бедное животное не успело опомниться, когда его резко схватили под передние лапы и куда-то кинули, аккурат в тот момент, когда старший брат сделал второй шаг на улице. Выпустив все восемнадцать когтей, Вирни повис на выгнувшейся от неожиданного удара спине Дитфрида. Послышался звук разрываемой ткани. Уловив знакомый запах, кот понял, что хорошо бы оказаться в другом месте, оттолкнулся задними лапами, увеличив дыры в рубашке, и рванул куда глаза глядят. На грозные ругательства, донёсшиеся следом, он навострил уши, но скорости только прибавил.       Впрочем, Вирни отделался лёгким испугом. В то время как Гилберт, который заливался смехом, сидя на навесе, последующие две недели не слышал от брата не только доброго, но и вообще какого-либо слова.       — Ты думаешь — я выстрелю тебе в спину?       — Боевым — вряд ли, а зарядом соли — запросто.       Вообще-то майор всегда считал кровожадность чертой характера, присущей брату. Он такие шутки перерос, а вот Дитфрид… Чего стоила его выходка подарить Вайолет. Интересно, почему он не спрашивает, что младший брат планирует делать дальше со своим «живым оружием»? Что он скажет девушке, если вдруг они встретятся? Что Гилберт Бугенвиллея мёртв? «Я безмерно верен своей семье, в той же степени, в которой люблю это голубоглазое чудо». Дитфрид наверняка считает свой поступок самой большой глупостью в сознательной жизни. ***       Удивительно, но рисование палочек и отдельных букв давалось майору морально сложнее, чем ходьба на физиотерапии. Он трижды едва сдержался, чтобы не запустить тетрадью в противоположную стену, видя, как собственная рука предательски выводит нечитабельную закорючку вместо буквы «д». Пальцы белели от напряжения. Вытянув руку перед собой, он глядел как ладонь бесконтрольно трясётся. Ведь проблема была не только в навыке писать. Он мог позволить себе налить только пол стакана воды без страха расплескать большую часть в попытке донести его до рта. Что он там сказал Дитфриду про ружьё? Если не удастся победить напряжение, которое вызывает дрожь — его уделом будет листание философских романов в кресле-качалке с тёплым пледом на ногах. «Во всей красе». Ага, как же! Лишившийся глаза, едва передвигающийся, условно самостоятельный бывший военный. Прямо-таки мужчина-мечта для самой восхитительной девушки в мире.       Закрыв глаза, Гилберт представил светлые волосы Вайолет. Память услужливо подбросила картину далеко не самого романтического содержания: она в форме, с ружьём в руках бежит на противника, словно сторожевая собака, которой приказали «Взять!».       — Никогда более, — тихо прошептал он, уходя от воспоминания.       Перевернув тетрадь, он открыл последнюю страницу, на которой были пустые разлинованные строки, без упражнений. Бережно взяв перьевую ручку, поставил её в начало верхней строки. Приходилось контролировать всё, начиная от дыхания и заканчивая каждым усилием. Так он выводил имя человека, которому при последней встрече сказал: «Живи. Я тебя люблю». Наградой за его старание стало не очень красивое, но вполне читаемое «Вайолет». Попробовав ещё раз и ещё раз, он убедился, что каждое следующее слово выглядит хуже предыдущего.       В позднее время Гилберт раздумывал о словах, которые хотел бы сказать самому важному для него человеку. Его мысли мало походили на письма, скорее они могли стать дневником пройденного пути:       «Я здесь, мне тяжело и плохо. Но каково тебе, в том, совершенно чужом мире? Посреди острова мирной жизни, где решения приходится принимать самой. Где каждый день может быть похож на предыдущий или отличаться, и только ты руководишь этим. Наверняка тебе сложно понять, чего хотят люди, которые рядом. Как много времени тебе потребуется, чтобы научиться жить без приказов, без моего контроля? Я не смогу быть рядом с тобой до того момента, пока стану ненужен. Станет ли это правдой когда-нибудь? Ведь даже в тех, кто видел войну издалека, она тлеет, как сердцевина перегнойной кучи. Что говорить о тебе, дитя войны? Моя дорогая Вайолет. Я так хочу показать тебе этот прекрасный мир. Жаль, что не могу быть рядом».       Как жаль, как обидно до глубины души, что он не может записать всё это, чтобы потом поделиться. Она не должна думать, что он оставил её жестоко, бездушно вытолкнув из привычного ей мира. Поступить так, как предлагал когда-то Дитфрид? Бросить её, как только она станет ненужной? Нет, Гилберт так не поступит. В том числе — из-за иррационального, почти что суеверного страха перед законом, гласящим: «Всё сделанное тобой однажды тебе вернётся». И его любовь к девушке частично уже является местью старшему брату, пусть и незапланированной.       К тому моменту, как майор вернёт себе навыки письма, все переживания, испытанные в больнице, заволочёт пелена забытья. Из тела плотного тумана будут торчать осколки битого стекла, но сам особняк боли превратится в остов. Время — оно безжалостно ко всему. Зачем Вайолет эта информация? Ему нужно просто с кем-то поделиться, иначе туман обернётся кошмарными призраками. А ещё, возможно, его история подтолкнёт рассказать её о том, что происходило с ней. Как она смогла (он уверен — она сможет, потому что Вайолет гораздо сильнее его) пережить испытания, свалившиеся на неё? Те тяжёлые дни, причиной которых был он сам.