My love is a Violet color of dream

      Выйдя из салона автомобиля и захлопнув за собой левую заднюю дверь, Гилберт Бугенвиллея обвёл медленным взглядом раскинувшуюся перед ним панораму поселения, где старший брат подыскал ему дом для «восстановления сил». На перекрывающих друг друга плавными изгибами холмах, вдали друг от друга, стояли домики. Прилежащая территория была поделена на прямоугольные участки, ухожена, вскопана и засажена какими-то культурами. Кажущиеся крохотными муравьями люди шли куда-то, с какой-то целью.       Вопреки общей живописности ландшафта, окружающее встревожило и расстроило майора. В своей специфической заботе Дитфрид отправил его чёрт знает в какую глушь, где до ближайшего соседа двадцать минут пешего хода. И что ему остаётся, едва встав с больничной палаты? Доказывать свою самостоятельность старшему брату кулаками? Как он вообще позволил поступить с собой подобным образом? Ответы, впрочем, лежали на поверхности — он просто не может показаться в таком виде перед девушкой, которую обучил так многому, которая всегда равнялась на него.       В таком случае, ему остаётся лишь принять это место со всей покорностью, доступной сердцу, и попытаться если не полюбить, то хотя бы найти нечто хорошее.       Дом оказался небольшим и светлым — совершенно отличным от того места, где прошло его детство. Стены обшиты деревянными панелями как снаружи, так и внутри, выкрашены в пастельные и белые тона. Небольшая кухня с южной стороны встретила его отблесками солнечных лучей на изгибе металлической раковины и куполообразных горловинах двух газовых баллонов. Дальняя дверь вела в проходную гостиную, где можно было насладиться свежеприготовленным кофе, расположившись на диване. Воображение сразу же нарисовало разлитую коричневую жидкость, быстро впитывающуюся в тканевую обивку кремового цвета, и его самого, сжимающего бесконтрольно дрожащие руки. Спаленка тоже оказалась скромной, обставленной лишь полуторной панцирной кроватью, тумбой и торшером. В этих стенах,ограничивающих площадь до пятидесяти квадратов, ему предстоит провести долгие месяцы одиночества.       Вернувшись в гостиную, он осторожно сел на диван, ожидая болевого спазма, затем уставился на пустую стену напротив, отделяющую это помещение от коридора. Теплое солнце ласкалось к спине. Гилберт не сводил глаз с вертикальных досок, размышляя над вопросами, ударяющими всё сильнее с каждым шагом в новом жилище.       Первым порывом было сорваться с места, найти любой клочок бумаги и хоть кровью, хоть углем написать письмо Клаудию. Майору понадобилось обхватить собственные плечи, чтобы остаться на месте. Даже если он осилит написание нескольких строк, даже если доберётся на своих двоих до почтового отделения в абсолютно незнакомом месте, даже если эту несуразность отправят в пункт назначения и его хороший друг получит крик души, изложенный в каракулях, что это даст?! Никто, кроме Дитфрида, матери и высшего руководства не знает, что он остался жив. Для всего остального мира Гилберт Бугенвиллея мёртв. В том числе — и для Вайолет. Весь этот цирк устроен для безопасности майора. Ему нужно отсидеться некоторое время, выждать.       Если бы только речь была о его безопасности, он послал бы эту затею куда подальше, чем находился в данный момент сам. Ему необходимо было уехать, в том числе — из-за красавицы с голубыми глазами. Вайолет понимает его с полуслова, выполняет любой приказ на высоте. В том-то и проблема. Он хочет, чтобы она стала свободна, чтобы не боялась ветра жизни, благодаря которому может взлететь невероятно высоко. Самостоятельность приобретается через болезненный опыт. Он обязан вытерпеть боль, физическую и душевную, свалившуюся на него, в то время, как она будет преодолевать свою.       Завалившись на диване на бок, Гилберт продолжал глядеть на стену, на доски, которые теперь казались горизонтальными, до тех пор, пока усталость не заставила сомкнуть веки и не забрала его в мир красочных, непонятных снов.       ***       Дрёма медленно отпускала майора из своих объятий. Подняться с кровати в больнице для него было делом трудным, а вот оттолкнуться от дивана онемевшей правой рукой оказалось и вовсе непосильной задачей. Прежде чем удалось сосредоточиться, он сделал какое-то непонятное движение и просто скатился с края, успев выставить вперед руки. Что ни говори, а реакции, вбитые годами службы, остались прежними. В тот момент, стоящего на четвереньках, его осенила неприятная догадка.       Отклонившись назад, Гилберт сел, продолжил рассматривать свои ладони. Одну покалывало тысячей призрачных иголок. В боевых действиях за Энтанс он потерял глаз, силы и уважение к себе, а его любимая? Она же сидела рядом с ним, раненная, лишённая обеих рук. Как она будет жить с этим? Да, медицина сейчас на высоком уровне и ей, как солдату, положено бесплатное лечение. Наверняка ей сделают полнофункциональные биомеханические протезы, но ведь они не способны чувствовать того, к кому прикасаются. Металлическим пальцам неведомо тепло. Клаудиа, безусловно, обучит её навыкам, необходимым для какой-нибудь работы, например набору текста на машинке, как автозапоминающую куклу. Только кто же поддержит одинокую девушку? Вокруг будут добрые люди, готовые придти на помощь, если попросят… Вайолет неспособна открыть своё сердце для других, потому как сама не знает его. За эти годы она научилась идеально выполнять приказы, следовать за своим командиром в самое пекло и молча сносить страдания, даже не осознавая их. «Автозапоминающая кукла», - смеялся он в собственных мыслях, - «Да она же только рапорты писать умеет!».       — Возможно, своим желанием изменить её я делаю только хуже, — сообщил он пустой гостиной.       Вайолет не знала тёплых чувств, ничего, кроме войны. Убивала безжалостно, будто была воплощением смерти. Из-за его эгоизма, желания переделать маленький мир под себя, живое оружие с голубыми глазами обречено на страдания. Осознание его слов о любви будет горьким, как полынь. Лучше бы она никогда не встречала его. Лучше бы они погибли в руинах Энтанса. А там, где бы это «ТАМ» ни было, он просто отдал бы ей своё сердце, полное любви, уже очищенное от всех сомнений и болей.       Сегодня Гилберт ничего не может поделать, и завтра тоже, кроме того, что пойти пешком по дороге, упасть замертво от бессилия. Сделать свою смерть реальностью. Тем самым оставив свою Вайолет одну в таком огромном и непонятном мире.       Он обязан ждать, работать над собой, потому как знает: она не отступится перед задачей любой сложности. Его хрупкая фиалка, способная в одиночку пройти дальше, чем целый отряд солдат.       Наконец, поднявшись на ноги, он добрался до книжного шкафа. Опершись обеими руками в деревянные стенки, придирчиво изучал содержимое полок. Дитфрид подобрал интересный ассортимент: от книг по военному делу до научно-фантастических романов. Почему-то сейчас Гилберт не мог вспомнить, какие книги предпочитает старший брат. Дело было не в его посттравматической афазии. Они давно не общались близко, как родственники. Если полковник Бугенвиллея ещё помнил, как насолить младшему, — подарить девушку в качестве военного трофея, например, — то сам майор потерял ощущение способности повлиять на настроение Дитфрида. Последние годы его мысли целиком и полностью принадлежали той самой девушке.       Холодильник оказался забитым едой под завязку. Судя по его содержимому, Дитфрид принимал в поставке прямое участие. Ну, у кого, скажите, пожалуйста, хватит мозгов добавить почти что к армейскому набору — каше с тушенкой, мелко порубленному салату, будто тёртым на тёрке — большой торт, явно из частной кондитерской, с издевательской запиской «Поправляйся».       — Обязательно, Дит, и только вширь. Буду передвигаться перекатыванием.       Пока еда разогревалась, он ознакомился с содержимым ящиков и полок в кухонном гарнитуре. Количество запасов натолкнуло на мысль о бомбоубежище. Может, стены здесь из бетона и стали, а окна — иллюзия? Только под армейские сухпайки был отведён целый шкаф. Они были утрамбованы так плотно, что Гилберту понадобилось приложить некоторые усилия, чтобы вытащить один для проверки срока годности. Свежие, выпущенные всего два месяца назад.       Ужин прошел в тишине, под догорающий закат. «А может быть еще тише?» — задавался вопросом майор. Когда вокруг больницы опускалась тьма, около двух-трёх часов после полуночи казалось, будто все в одночасье умерли. Здесь же… Нет, здесь подобного чувства не возникало. За окном в вечернем небе ласточки ловили мошек, проносясь невообразимыми дугами в самых разных направлениях. Слышался мягкий гул электричества, благодаря которому иногда включался холодильник и противно дребезжал. И всё равно, окружающий мир казался безмолвным.       Шесть дней прошло в четырёх стенах, в вялых хождениях по маршруту спальня-уборная-кухня-гостиная в самых различных интерпретациях. Иногда ночью он возвращался в Особняк боли. Дитфрид настоял на том, чтобы врачи выдали ему с собой как можно меньше лекарств. Те охотно согласились, явно опасаясь за его жизнь. Обезболивающие Гилберт принимал только в крайнем случае, когда понимал, что вот-вот сдастся жалости к себе и расплачется.       На чтение уходило всего пара-тройка часов в день. Оставшийся целым глаз быстро уставал, слезился и резал. Ещё от напряжения начинала болеть голова, будто зажатая в стальном обруче. Пришлось искать себе другое развлечение. За ним и застал Дитфрид младшего брата во время визита.       Когда полковник открыл входную дверь оставленным у себя ключом и переступил порог, в глухую стену прихожей с другой стороны что-то врезалось.       — Гилберт?       Ответом ему стал ещё один удар в глухую стену, не такой чёткий, как в первый раз, зато более гулкий и сильный. Затем некий предмет прогрохотал по полу.       — Гилберт?!       Не разуваясь, старший Бугенвиллея быстро пересёк кухню, едва не сбив со стола чашку с водой. Он замер, подобно статуе, наблюдая, как брат замахивается рукой с зажатым в пальцах кухонным ножом и отправляет тот в короткий полет. Лезвие впивается в доски, на которых даже с такого расстояния видны глубокие следы несчётного количества подобных действий. Два ножа лежат на полу, еще три воткнуты в стену.       — Что ты делаешь? — дождавшись, пока Гилберт останется без холодного оружия, спросил полковник.       — Физкультура, — ответил майор, как ни в чем не бывало.       У Дитфрида по спине пробежался озноб. С братом творится что-то плохое. Они не виделись почти неделю, а Гил отвечает так, будто пару часов.       — Смотри, какое отличное упражнение! — Он поднялся с дивана и направился к стене. — Я хожу, приседаю, разрабатываю руки и точность. Надо предложить ввести подобное в медучреждениях.       — Гилберт. — Полковник, казалось, просто позабыл другие слова.       — Что, Дит? — Младший брат повернулся лицом к старшему с восемью разнокалиберными ножами в руках.       — Как ты? — Ему не нравился тот, кого он видел, это был не Гилберт! Но не сам ли Дитфрид повинен в этом? Все его действия и фотография, которая лежит в нагрудном кармане офицерской формы?       — Прекрасно! И готов вернуться к прежней жизни!       — Нет, ты не можешь. — Неосознанно полковник сделал шаг назад, давая себе возможность в случае опасности спрятаться за стену.       — Это ещё почему? — Пугающе миролюбиво ответил майор, а затем: — Ты считаешь, что меня можно отправить куда угодно, и я это молча стерплю?! Ты не имеешь права списывать меня со счетов!       — Гилберт, успокойся, ты не контролируешь себя!       — Я контролирую! — Он бросил ножи в многострадальную стену. Все восемь упали на пол.       — Я не запирал тебя здесь! — Дитфрид вновь сделал шаг вперед.       — А как это еще называется?! Я сижу здесь неделю! Один! Без возможности связаться с дорогими мне людьми!       — И с ней?       — И с ней в том числе! Я имею на это право! Вайолет моя!       — Да, ты имеешь! А ты хоть раз воспользовался своим правом выйти отсюда?! Ты хочешь быть свободным — у входа висит ключ! Ты выходил из дома?! Общался с другими людьми?!       На это Гилберту нечего было ответить. Он продолжал стоять, глядя на старшего брата, как потерявшийся маленький ребенок. Тем временем Дитфрид отстегнул пуговицу на нагрудном кармане, вытащил какой-то листок и протянул его майору.       — Вот, держи.       — Что это? — Взяв обеими руками фотографию, Гилберт рассматривал то, что изображено на ней. Он чётко видел картинку оставшимся целым левым глазом, но не мог осознать.       — Гилберт Бугенвиллея официально признан погибшим при выполнении боевой миссии по захвату города Энтанс. Посмертно награждён медалью за доблесть и отвагу.       — И ты говоришь, что не отбираешь у меня ничего? — Он рассеянно провёл пальцем по фотографии надгробия со своим именем.       — Не отбираю. Я даю тебе новую жизнь. Начни всё с чистого листа.       — А?..       — С теми людьми, которых захочешь видеть рядом.       — Ты оставляешь меня?       — Нет, конечно. Я буду навещать тебя. Немного чаще, чем приносить цветы на могилу. Но только как Дитфрид, не полковник Бугенвиллея.       — И как меня теперь зовут?       — Да как тебе вздумается. А если ты не сможешь оставить прежнюю жизнь со всеми её прелестями, воскресить всегда успеем. Много кто пропадает без вести во время войны.       — Спасибо, Дит, — едва слышно произнес Гилберт.       — Пожалуйста.       Потом старший брат ушел. Или кем они теперь приходятся друг другу? Случайные знакомые, друзья, призраки другой жизни? То же касается Вайолет.       — Нет, нет, нет! — останавливал вслух свои размышления он.       Вайолет была и останется любимым человеком. «Но она изменится», — убеждал разум. Им придется узнавать друг друга заново. Нет больше старшего по званию — майора Гилберта, отдающего приказы, и не будет девочки, потерявшей всякие ориентиры в мире. Голубоглазая блондинка в платье однажды придёт в дом одинокого мужчины. Не сама, конечно, он даст о себе знать, когда наступит время.       — Ты ведь ищешь меня, милая? — спрашивал он у образа собственной памяти.       Фотографию с надгробием Гилберта Бугенвиллея он воткнул в щель между стеновыми панелями около кровати. Над тем, кто он, теперь необходимо серьезно подумать.