бог-суперзвезда

В одном из баров Лондона нашёл смерть, торгующую героином и кристаллами.

      В подвальном помещении, заполненном потными и наспиртованными телами, распятые ценности проливают кровавые слёзы. Крики, мат и плач гитары сливаются в один звук, создавая неповторимую атмосферу захудалого бара на окраине Лондона. Сюда сбегают от серого города, тенью поджидающего у самого выхода и готового наброситься сзади, аки Тед Банди. Сбегают от своих надоевших жён и, конечно же, одиночества — сдавливающего горло одиночества, вынуждающего милых девушек превращаться в вульгарных кисок, а сильную половину человечества строить из себя этаких «бэд боев», которыми они, по сути, не являются. И понимание этого приходит во время любого показательного поступка, ведь главное — не слова — действия. Но кто полюбит нашу душу, если встречают по одёжке?       Сердце сожрёт своего хозяина, если не будет биться в такт зарубежным хитам. Мысли опутают тело и сдавят до хруста костей, если хозяин останется дома. Это место развязывает руки и голову, предлагает любые способы удовлетворения: от легкодоступных тел до наркотиков. Нелегальный бизнес мирно процветает, сутенёры в дорогих одеждах располагаются на самых лучших местах и наблюдают за длинноногими танцовщицами, уже слыша шелест хрустящих банкнот. Их лица освещают разноцветные лучи цветомузыки, являют на мгновение черты хищника и снова оставляют в темноте. Они высматривают мясо только категории А.       Время отсчитывается опустевшими шотами водки и поцелуями. Никто не следит за золотыми цифрами, бездумно прожигая молодость. Оставляет её умирать в причудливой пепельнице в форме черепа вместе с окурками. Бармен нанизывает кусочек лайма на тонкую каёмочку стакана, когда часовая стрелка стремительно приближается к отметке в три утра. Ещё один секс в кабинке туалета подходит к кульминации, и на часах четыре. Пьяная девчушка выползает из клуба и тут же кривится, выплёвывая желчь на ухоженный газон вблизи ног охранника, ещё не зная, что её мать погибла от инсульта. В следующий раз, когда она проснётся, осознание произошедшего пробьёт тело насмерть, как пуля, и в этот клуб она никогда не вернётся.       Поговаривают, что это место крышует сыночек влиятельного бизнесмена, поэтому полиция не захаживает сюда. И это группе Чонгука только на руку. Как бы сильно его не тошнило каждый раз, стоило только переступить за порог клуба — он не имеет права жаловаться. Людей здесь всегда навалом, все жмутся друг к другу как кильки в банке и кричат во всю глотку. Аудитория отзывчивая и на самом деле уже успела полюбить выступающую по субботам и воскресениям группу, чьё название так и не отпечаталось в памяти. Никого не волнует их имя, но песни с явным политическим подтекстом и осуждением коррупции перекатываются на языках, словно белые таблеточки, дарящие ощущение бэд-трипа. Вышестоящие лица, прознавшие про этих зубастых людей, с помощью власти и денег уже давно запретили им вход в главные заведения города, посему этот клуб стал единственным местом, в котором Намджун — автор песен — может высказать своё мнение, не боясь загреметь в тюрьму.       Отчего-то народу сегодня не так много. Чонгук, натянув джинсовую кепку почти на глаза, проталкивается сквозь толпу неприятно пахнущих женщин и мужчин. Их запахи мешаются с сигаретным дымом, создавая омерзительную мешанину, от которой блевать тянет. И как они могут всерьёз наслаждаться этой атмосферой? Оттолкнув навалившуюся на него пьяную девчонку, Чонгук небрежно бросает извинение, что точно не будет услышано, и проходит дальше. Впереди видна железная дверь, ведущая за кулисы. В эту субботу им предстоит исполнить несколько новых песен, и одна только мысль об этом заставляет гитариста затаить дыхание. Он неизменно волнуется, но предвидит сумасшедший огонь в глазах толпы, ведь когда исполнитель даже косвенно касается противоречивых тем, это не оставляет слушателей равнодушными; особенно когда эта тема — религия.       Чонгук толкает тяжелую дверь и заходит вовнутрь, сразу натыкаясь на сидящего перед небольшим грязным зеркалом Тэхёна, что собирает свои длинные волосы в пучок. Пепельные пряди небрежно торчат из резинки. Коленные чашечки выглядывают из дырок чёрных джинс, а заправленная в них такого же цвета поношенная футболка имеет яркий принт. Вокалист их группы не изменяет себе, поэтому его аутфит заканчивается джинсовой курткой с закатанными рукавами и тяжелыми ботинками на шнуровке. Он что-то негромко напевает себе под нос, но Чонгук смог разобрать только несколько слов, сказанных чуть громче остальных: 'God is a popstar', — по которым стало понятно, что это всеми любимый трек немецкой рок-группы «Oomph!».       От плакатов с немцами их маленькая курилка, как ночь, черна, лирика группы считается самой настоящей молитвой, а количество исполненных каверов перешагнуло за десяток. Один из них был на песню 'Kruppel'. Тогда Чонгук впервые встал рядом с Тэхёном к микрофону и запел. Запел свои любимые строки, нашедшие отклик в его сердце. Помнится, как ноябрьским утром, прямо перед концертом он снова стал свидетелем избиения матери пьяным отцом, отчего напевал слова с особым чувством, исходящим из груди. Мать у него безмерно добрая, и руки у неё самые нежные, вот только за ошибку молодости приходилось дорого расплачиваться. Синяки и ссадины постоянно украшали её шею как не подаренные супругом драгоценные камни; розы цвели у неё не перед глазами в пёстром горшке, а на коже, заботливо даренные пьяным мужем. Спев песню-исповедь, Чонгук твёрдо решил, что всё возьмёт в свои руки: уведёт мать от отца, невзирая на её протесты и слова о том, что без его денег они умрут с голоду. Парень тогда действительно исповедовался на сцене, сбросил старую кожу, обновился; громко выдохнул, когда песня закончилась.       Сейчас они так и живут в однокомнатной квартирке, перебиваются скудной едой, купленной на копейки с концертов, но будучи в несколько раз счастливее. И это не единственный пример того, как музыка порождает жизнь в его голове, где сгнившая мотивация смешалась с запылённым желанием двигаться дальше.       Чонгук бесшумно прошёл по комнатушке, сбросив сумку на промятый диван, и тогда Тэхён провернулся к нему, противно похрустывая пальцами.       — Со мной одна девочка хорошей травкой поделилась, — потрескавшиеся губы растянулись в полуулыбке. — Хочешь?       — Намджун запретил заниматься подобной хуйнёй перед концертами, — напомнил он, слишком резко дёргая за молнию сумки.       — Да похуй мне на его запреты, — Тэхён откинулся на спинку мягкого стула и громко рассмеялся, вызвав у Чонгука только приподнятую бровь и скептический взгляд. Он предполагает наличие наркотика в чужой крови и притворяется, что не замечает красных глаз. Этот парень уже давно отчаялся, собственными руками роет себе яму и всегда злится, когда его учат жить. У того под ключицей витиеватые татуированные буквы собираются в слова 'разорван — изнасилован — обоссан', а количеству половых связей позавидует каждый озабоченный идиот, считающий, что число людей, прошедших через его постель — показатель. Вот только Тэхён не кичится этим, ему до лампочки абсолютно на всё, кроме собственного удовольствия. 'Удовольствие ради удовольствия', — это облегчает последствия. Напившись до беспамятства, еле ворочая языком, он неустанно даёт указания, посылает к чёрту сорок дней и разрешает отмечать его смерть каждый день, танцевать на могиле каждому, кто его не любит.       — Иисус умер и за меня тоже, а значит, нужно жить! — восклицает, когда утром просыпается от приступа тошноты.       Чонгуку его по-человечески жаль. Черты лица, где раньше виднелись надежды и мечты, юношеский энтузиазм, огрубели и исказились трагедиями. Он — гнилое яблоко от яблони раздора его родителей, оставивших маленького мальчика на растерзание общества. Работать на неизвестного дядю он не хотел, и ему сказочно повезло, когда Намджун взял его под своё крыло. Голос у него и правда отменный: бархатный бас, как патока, льётся в уши слушателей и накрывает пуховым одеялом. Тэхён мог бы добиться намного большего, а не петь в чёрт знает каком клубе, сплошь набитом аморальной молодежью. Но сейчас в теле его несчётное число зияющих дыр, и заполнить их ни тела развратные, ни наркотики не могут.       Тишина наполняет каждый уголок этой комнаты. Гнилые половицы отчаянно стонут под ногами, но Чонгук уже давно привык к скрипу, даже не закатывает глаза. Разбросанные по полу виниловые пластинки и смятые банки из-под содовой всякий раз попадаются на глаза. Обои облезли в некоторых местах, показывая бетонную стену, в том числе и у деревянного стола, заваленного всякой бесполезной мелочью, которая, по мнению Чонгука, только и делает, что обрастает пылью. По идее, пора эти бесполезные фигурки и бумажки выкинуть, только Намджун вечно стоит на своём и говорит что-то про память, втаскивая в курилку глупый цветок в горшке, который в любом случае засохнет через три недели и станет очередной пепельницей.       Застиранная чёрная майка и серые джинсы — одежда, в которой Чонгук всегда появляется на концертах. Множество разных браслетов прыгает на запястье, пока он дёргает струны пальцами, разыгрываясь. Его любимая малышка приятно лежит в руках, её лакированный корпус красиво поблёскивает в жёлтом свете лампы, висящей на голом проводе. Тэхён уже давно куда-то ушёл, пошатываясь, дал гитаристу возможность тихонько наиграть несколько нот. С какой-то нежностью в глазах Чонгук скользит по её плавным формам, тонким струнам и серебряным колкам. Струны плачут под его пальцами, повинуются хозяину, настроение которого сегодня отчего-то печальное.       По совершенно неизвестным причинам накатило уныние. Чувства, собравшиеся подобно пыли в комнате, не дают вдохнуть кислорода без боли. Закрыв глаза, парень ищет будущее: что будет через десять лет. Так или иначе, он не любил разговоры о завтрашнем дне, а разговоры о будущем — и того сильней. Его ничтожное сердце переполняет чувство, передать которое может только музыка. И слова, проглоченные слова, задавленные слова, которые сказать хотел, но не сказал, скажет музыка. Хочется сорваться и закричать, высказать Тэхёну всю абсурдность его действий, рассказать, как ранит его образ жизни, и что наблюдать за его отчаянием без слёз не получается. Хочется сдаться и бросить их безымянную группу, гитару сломать, потому что они никогда не зарабатывали много денег, а его мать медленно умирает, выматываясь на низкооплачиваемой работе. Будущего нет. Вскоре Тэхён доиграется и останется умирать в вонючей канаве, покинутый и забытый всеми, но нашедший желаемый покой; стержень в Намджуне сломается и обнажит изъеденное сомнениями и неуверенностью тело, а его любимая и самая родная женщина загонит себя в могилу в погоне за лучшей жизнью. Наигрывая скулящие аккорды, Чонгук думает о том, что им — неудачникам, не сумевшим стать ни обычными, ни нормальными — нужны хотя бы те, кто их признает. Нам так тяжело дышать, потому что здесь нет места для нас. Мы — внеземные формы жизни, наверное.

То, что вытекает из-под моих пальцев, — это мелодия прекрасных дней, это горе — сожаление о днях, которые не вернуть. Играю на гитаре. Все равно моя дерьмовая жизнь закончится смертью в канаве. На этой сцене я не получу аплодисментов ни от одного человека. «Ты кто такой?» — меня продолжают спрашивать об этом на убыточных концертах, в вялом обществе, на радио, в журналах, в интернете. Кто ты? Кто я такой?

      Невысказанные мысли повисли в воздухе. Чонгук успевает наиграть часть мелодии, прежде чем дверь, ударяясь об стену, со скрипом открылась. Он, вжавшись в диван, с нечитаемым выражением лица смотрит на потрескавшуюся белую краску и то, как мелкие её кусочки осыпаются на пол и собираются в углу комнаты; только потом поднимает голову на нарушившего его покой и музыку человека. Им оказывается хозяин клуба.       — У нас свет отключили, парень, — сообщает грузный мужчина, чьи рыжие усы забавно шевелятся при каждом произнесённом слове. — Собирайте свои вещи и валите домой, жду вас на следующей неделе, — бросает он и, не дождавшись ответа, уходит, громко хлопнув дверью, от режущего скрипа которой Чонгук непроизвольно вздрагивает.       Только этого не хватало. Им не заплатят. Снова не заплатят. Он откладывает гитару и зарывается пальцами в свои тёмные волосы, желая уйти отсюда поскорее, чтобы не застать Намджуна и его расспросов, ведь тот всегда Чонгука как открытую книгу читал. Гитарист встаёт с дивана, поднимая клубы́ мелкой пыли, и хмурится от неприятного головокружения, вынуждающего рукой схватиться за стену. Он даже не переодевается обратно, так и остается в тонкой майке, невзирая на холод вечернего Лондона. Хочется проветрить не только тело, но и мозги. Возвращаться домой без денег нельзя — видеть грустные глаза матери, обрамленные морщинами, нет сил. Нужно отправиться в другое место и напроситься поиграть, попробовать заработать хоть немного баксов. Чонгук взваливает гитару на плечо, слегка подпрыгивает, чтобы лямки поправить, и выходит из комнаты. Инструмент приятным грузом чувствуется на плечах, дарит хоть какое-то облегчение, ведёт за собой, как путеводная звезда заплутавшего путника. Клуб он покидает через чёрный выход, не встретив ни единой живой души.       Шумная улица Лондона приветствует его мерзким ветром и моросью, проникающими под кожу. Холод бродит по коридорам артерий фривольно, вместе с кровью попадает в сердце, заражает. Разве мы можем что-то изменить? Всю жизнь только и делаем, что наблюдаем за тем, как наши лучшие друзья умирают. Сидим сложа руки и следим за тем, как весь мир охватывает пламя, а тяжелые бомбы падают с неба. Пачкая светлые кроссовки в лужах, Чон, может быть, весьма пессимистично размышляет, но звук падающих бомб становится громче. И сколько не кричи молитвы, смотря в небо и взывая к Всевышнему — он не услышит. Хоть колени в кровь стирай — он не услышит. Ночь воняет блудом и алкоголем, заразившими неблагополучный район Лондона, как сифилис. Рослый мужчина отхаркивается кровью и капельки его слюны раздавленными ягодами клюквы остаются на асфальте. Неоновые вывески похожи на бьющую фонтаном кровь, немного пугают, когда всё вокруг становится красным. Чонгук проходит мимо них, и его лицо так же окрашивается.       Мелкие секонд-хенды, лавки с уличной едой и другие постройки не привлекали его внимания так же сильно, как и пристроившийся вдоль дороги пивной бар «Adam&Eve». Чонгук внезапно остановился посреди улицы и повернул голову, заглядывая внутрь через стекло, облепленное наклейками. В глаза сразу бросилась тяжелая добротная мебель и выложенные камнем стены, придающие заведению атмосферу традиционных деревенских пивных, рассыпанных по улочкам старого Лондона, пахнущего ромом, дымом и туманом. Любопытный парень встал на носочки, высматривая количество посетителей, и только тогда убеждаясь в правильности решения. Туда определенно стоит зайти, хотя бы даже потому, что в пивном баре сейчас весело и оживлённо.       Тёплый поток воздуха вместе с шумом обстановки, как приливная волна, окутал его. Чонгук остановился у барной стойки и стал осматривать интерьер: по стенам развешены фарфоровые тарелочки, полки с вытянутыми бокалами и симпатичными безделушками наподобие живописных венков из сухофруктов, перевязанных лентами. Проворные девушки в красных фартуках с эмблемой бара разносят гостям пиво лучших английских сортов, разлитое прямо из бочонков, вмонтированных в стену. Атмосферу, выдержанную в духе старинных пивных, где золотистый напиток льётся рекой, веселье, гомон и громкая музыка не затихают ни на минуту, поддерживает надлежащий музыкальный фон — мелодии британской рок-группы «The Beatles».       — Хочешь отведать настоящего шотландского эля? — вдруг послышался скрипучий голос прямо над ухом. Неожиданно появившийся бармен улыбался во все тридцать два, показывая белые, как пенная шапочка пива, зубы.       — Я бы с радостью, — Чон развернулся к мужчине и опёрся локтями о деревянную стойку, — но мне нужен хозяин этого заведения. Поиграть хочу, — поджав губы, он показал пальцем за спину, где в чёрном чехле находилась гитара.       — О, так тебе к Гарри, — живо отозвался мужчина, принимаясь протирать резные кружки. — Поднимайся на второй этаж и сворачивай налево, а там дверь сразу заметишь, — на эти слова Чонгук поблагодарил бармена кивком головы и отправился в сторону лестницы, чувствуя сладострастное предвкушение.       Он проходил мимо тёмных от времени полок, на которых стояли любопытные мелочи, фото брутальных парней и завсегдатаев бара. Недалеко находилась танцевальная площадка и закруглённая сцена с одиноким микрофоном посередине. Сейчас там никого не было, поэтому Чонгук очень надеется, что сможет занять это место сегодняшним вечером. Проходя между столиками, Чонгук слышит, как здесь, в теплой атмосфере средневековья, сквозь шум и гам прорываются выкрикиваемые мужчинами тосты. Они синхронно колотят кружками по массивным деревянным столешницам и расслабляются. Но даже на фоне такой бурно развлекающейся тусовки он в какой-то момент смог высмотреть девичий стан.       Кто-то подёргал за ниточки, тянущиеся из его головы, и повернул в сторону прекрасной дамы, заставил заметить её. Он скользит взглядом по красивому телу, по мешковатой кофте цвета апельсина и светлым скинни-джинсам, через дырки которых проглядывает мелкая сетка. Чувствует, как сердце пропускает удар, стоит пройти мимо деревянного столика, за которым она находится. Незнакомка сидит в отдалении, без спутников, практически в самом углу заведения, но один только взгляд на неё заставил Чонгука кусать губы в надежде на то, что, вернувшись, он сможет застать её и показать, на что способен. Это какое-то наваждение, думает гитарист, потому что такое резкое желание спеть для незнакомки не поддавалось никакому объяснению. Он даже лица её не видел, но в памяти то и дело всплывало изящное запястье, облачённое в массивные браслеты из кожи, колени, усеянные мелкими гематомами и засохшей кровью, да чёрные короткие волосы. Подпитанное образами предвкушение усилилось в разы. А песня, которую он выбрать никак не мог, сама пришла к нему в голову.

✠✠✠

      Он чувствует себя на правильном месте. Счастливый, оттого что хозяин бара, изначально скептично настроенный и настороженный, сдался под его натиском и словами о том, что выступить сейчас жизненно необходимо. Чонгук щёлкает пальцем по микрофону и прокашливается, когда начинает стихать музыка и гаснуть огни. Мягкий луч белого света останавливается на нём, начинает бешено биться пульс. Повлажневшие от волнения пальцы слегка непослушны, но даже это не мешает гитаристу начать наигрывать первые аккорды. Незнакомка всё так же безучастно смотрела в окно, парня, которого околдовала, сама того не понимая, взглядом не удостоила. За каждым движением девушки он следил очень пристально: ни один короткий жест или взмах ресниц не был упущен. И лишь когда Чонгук начал петь первые строки, она нехотя повернулась, поднимая могущественной силы ураган внутри него.       Отсюда, со сцены, она казалась Афиной Палладой, под чьим руководством развернулась война в душе Чонгука. Встретившись глазами с улыбающимся гитаристом, пристально смотрящим только на неё, играющим небольшое соло только для неё, она невольно улыбнулась в ответ кривым оскалом. Хитрый прищур глаз выдавал в ней проворную лису, прознавшую про колдовское могущество, которое имеет над ним. Не ясно, был ли это спонтанный интерес или липкое желание поиграться, но теперь незнакомка пристально смотрела на стоящего на сцене гитариста, не отводила взгляд ни на секунду, иногда даже что-то бормотала себе под нос, размыкая тонкие губы, и мотала головой в такт, слушая не бездумно напетые слова, а самый настоящий монолог — обращённое к ней послание.

Полярная звезда, ты нужна мне, чтобы проводить меня домой. Полярная звезда, я хочу, чтобы ты указала мне дорогу домой.

      Чонгук занимался с незнакомкой жарким сексом на каждой шестнадцатой ноте. Интимностью пропитанный момент окутывал остальных посетителей бара плотным дымом, в центр внимания возводя невиданной красоты девушку, вынуждающую верить в любовь с первого взгляда. Хотя любовь — слишком громкое слово, слишком возвышенное, чтобы очернять его таким неожиданным интересом, возникшим за несколько секунд. Любовь требует душевного единения и осознанного выбора, а никак не легкомысленной увлечённости её завитыми ресницами и томным взглядом из-под них.       Об ответах на философские вопросы и о другом, душу терзающем, он подумает в другой раз. Не сейчас, когда пальцы мелодию наигрывают и слова романтичные исходят из самого сердца, а незнакомка так пристально следит за ним, сцеловывает с сухих губ каждую букву, находясь на расстоянии нескольких метров. Чонгук физически чувствует её поцелуи или бредит — окрылённый, своими чувствами заманенный в глубокий омут фальшивого первого впечатления.       Она — скульптура, созданная несколько сотен лет назад, наверное, Бодлэром, требующим от фигур глубокомысленного молчания. Сидит себе, не двигается, палец у губ держит, призывает к молчанию, позволяет говорить только музыке. Её плавные, подобные волнам, формы, где-то угловатые, совсем не нуждаются в солнце Архипелага и бликах моря, им масляного света лампы достаточно, чтобы утолить эстетические требования и неимоверную жажду созерцать прекрасное. Незнакомка, похожая на старинное, но так и не утратившее красоту изваяние, преображает эту захудалую пивнушку, привносит свою атмосферу, подобно статуе свободы, кидающей отблеск звёздного неба на Лебединый Остров.       Чонгук в последний раз проводит по натянутым струнам, ознаменовав конец меланхоличной мелодии. На секунду прикрыв глаза, он тянет высокую ноту, постепенно стихающую. Тишина не держится и секунды, сразу слышатся возгласы и одобрительные свистки. Чонгук оглядывается по сторонам и не может сдержать широкой улыбки, вызванной положительной реакцией, буркает в микрофон скомканную благодарность и снимает гитару с плеч. Даже желание побыстрее забрать заработанные копейки у хозяина заведения меркнет на фоне больших ожиданий от знакомства с девушкой, для которой он исполнял эту песню. Чонгуку не терпится подойти к ней. Он осторожно кладёт гитару на пол и вытирает повлажневшие ладони о джинсовую ткань. В голове уже заготовлена идеальная реплика, с которой он хочет начать знакомство. Петляя между столиками, Чонгук с каждым шагом становится ближе к ней, чувствует, как сердцебиение ускоряется.       — Неужто ты — моя Полярная звезда? — девушка беззвучно хихикнула в ответ на его вопрос, закрыв рот ладонью, и Чонгук в очередной раз ею восхитился. Прекрасная. Просто неземная.       Она не спешила отвечать, отзеркалила чонгукову позу со скрещенными на груди руками и откинулась на спинку деревянного стула. Смотрела с вызовом, будто брала на слабо, растягивая потерявшую вкус жвачку неловкого молчания. Но Чонгук не чувствовал стыда, наоборот, его завлекала игра в молчанку. В незнакомке таилась заветная тайна, загадка, которую предстояло разгадать; а Чонгука в людях всегда привлекала какая-то изюминка, припорошенная флёром скрытности. Он с каждой секундой всё больше убеждался в правильности своего выбора, в том, что странное чувство, называемое искрой, пролетающей между людьми — не глупая выдумка романтиков.       — Играть со мной вздумала? — со смешком спросил Чонгук и подошёл ближе, чтобы опереться бедром о круглый стол вблизи незнакомки. Улыбку, которой он одаривал представительниц прекрасного пола при флирте, даже не пытался скрыть.       Гитарист уже вздумал подойти ближе и попытаться вывести её на разговор, когда сзади послышался глухой кашель, деликатно обозначающий присутствие другого человека рядом. То был широкоплечий мужчина среднего роста; типичный коренной англичанин, носящий кожаные перчатки с хорошо прошитыми швами; кашемировое пальто, застёгнутое на две средние пуговицы, позволяло разглядеть ослепительно чистую рубашку, изобличавшую привычки состоятельного человека. Чонгук развернулся к нему полным корпусом и приподнял бровь, безмолвно спрашивая, мол, в чём дело. Но ответа не последовало. Мужчина даже не обратил внимания на удивленного парня, недовольного тем, что кто-то посмел помешать его 'разговору' с девушкой. Он обошёл Чонгука и нагнулся к уху незнакомки, что-то прошептав. Сразу после этого она скоропостижно поднялась с места, намереваясь уйти из пивного бара. Не объяснилась, поставила их игру на паузу и, не говоря ни слова, пообещала больше никогда не видеться, потому что повторная встреча со случайным человеком в огромном Лондоне — шанс на миллион, а Чонгук никогда не был любимчиком госпожи Фортуны.       Его сразу ударили смешанные чувства. Раздражение мешалось с разочарованием и сильным расстройством, вынуждая только молча стоять в стороне и наблюдать, как его мерцающая звёздочка уходит. Он, по сути, и не имеет права её останавливать. Да кто он такой? Поддавшийся минутному порыву дурак, забывший, что взаимность в этом мире — редкость.       Она накинула легкую курточку на плечи и уже собиралась отправиться на выход из бара, к своему, наверное, воздыхателю, но остановилась в последний момент и как-то загадочно улыбнулась. Чонгук не знал, чего от неё ожидать, поэтому просто следил за тем, как она выдергивает узорчатую салфетку из салфетницы и принимается быстро выводить буквы гелиевой ручкой, взятой из сумки.       Когда незнакомка ушла, оставив запутанного в её же сетях гитариста, последний с опаской взял белый бумажный платочек, на котором было написано всего лишь одно слово:

Bernadette

И кривое сердечко рядом.