бог-суперзвезда

И в минуты моего самого мрачного настроения, и во время личных войн?

      Эта поездка словно собрала в себя всё самое хорошее. Самую хорошую музыку, брюзжащую из магнитолы, на подборку которой Юнги потратил целый вечер. Самую лучшую погоду с ласковым ветерком и едва пригревающим солнцем. Самую лучшую атмосферу. Самое лучшее небо, где звёзды-плевочки видны невооружённым глазом. В их старом мустанге на заднем сидении покоится гитара, корзинка с кривыми бутербродами и три мягких пледа, остальное пространство заполнено сувенирами, которые бы давно пора выкинуть, но Юнги никак не может. Как и Намджун, величает безделушки памятью.       Всё началось с маленькой безумной мысли вылезти куда-то за город, подальше от народа, а разрослась в длинную поездку, в дешёвую еду в барах на окраине и закупку карт местности на заправках. Всё разрослось в то, что они останавливаются в какой-то неизведанной глуши и греются у бивачного костра, воображают, словно живут в 80-х. Юнги не перестаёт щёлкать их совместную поездку на фотоаппарат, ловит каждый момент, а Чонгук поёт для него песни под гитару, любуясь тем, как пламя отражается в родных глазах. Самых тёплых глазах.       Сейчас, ведя машину одной рукой, Чонгук наконец-то осознаёт, почему люди искусства так много времени тратили на любовь. Стоит только повернуть голову и взглянуть на спящего, закутанного в плед Юнги, и осознание само ударяет в голову. Человек никогда не поймёт, почему практически все песни, книги, стихи, фильмы о любви, пока сам по-настоящему не прочувствует это. Чонгуку свезло. Свезло прочувствовать это величайшее чувство.       Холод немного задерживается на его кончике носа, а плед упрямо соскальзывает с обнажённого плеча. Чонгук сбавляет скорость, чтобы дотянуться до строптивого куска ткани и укутать Юнги посильнее. Пусть спит. Прыгал сегодня, как сумасшедший, по маковому полю, забирался на крышу машины, чтобы сделать лучший кадр, и ругался с сонной продавщицей в забегаловке. Рис, говорил, получился недоваренным. Но Чонгук так и не понял, чего он хотел получить от забытого Богом заведения с чашкой риса за один доллар.       Ночь сегодня и правда холодная. Они, вроде как, уже давно проехали Данди и его влажный климат. Чонгук включает печку посильнее и тормозит на окраине. Смотреть на покрытую мурашками кожу Юнги сил нет, а ехать ещё долго, поэтому Чонгук слегка тормошит спящий ком за плечо, не переставая нежно улыбаться.       — Давай, вставай, накинь что-нибудь сверху, — требовательно просит он, видя в ответ один приоткрытый глаз.       — Когда мы уже приедем? — ворчит Юнги, но из пледа выпутывается и промаргивается.       — Ещё около получаса ехать, — прикидывает Чонгук. — В любом случае, становится холодно, — говорит он и разворачивается к заднему сидению, чтобы взять сумку с вещами и выискать там толстовку.       — А ты у меня такой заботливый, — Юнги ухмыляется глазами, тянет к лицу, покрытому лёгкой щетиной, ледяную руку. Сначала просто хватается пальцами за подбородок, а потом и вовсе всю ладонь к чужой щеке прислоняет, похлопывает. Чонгук фыркает.       — Блять, убери от меня свои холодные руки, — отстраняясь от жалящих прикосновений, он продолжает копаться в одежде.       — Люблю тебя, — вдруг говорит Юнги, с улыбкой смотря, как за одну секунду ощетинившийся Чонгук превращается в самого доброго и ласкового человека в мире.       — Я тоже люблю тебя, на, — Чонгук кидает ему на колени толстовку с лёгкой улыбкой.       Мужчина выруливает на дорогу, украдкой посматривая на переодевающегося Юнги. Он негромко визжит, когда прохлада касается обнажённой кожи, и выдыхает, стоит толстовке бойфренда удобно устроиться на худощавом теле. Теперь сна у него ни в одном глазу не видно; Юнги закидывает ноги на панель, сидит так несколько секунд, разглядывая пробегающие мимо пейзажи, а потом, надумав что-то, перекладывает вытянутые ноги на чонгуковы бедра. А тот и не против. На провокацию не злится, но и не ведётся. Продолжает вести машину, словно Юнги сейчас не пытается вывести его на реакцию.       Курить он не бросил. Зато чист уже как полгода. Оказывается, за такой маленький промежуток времени жизнь может развернуться на сто восемьдесят градусов, если Мать Мария вовремя протянет руку. Даже самое мерзкое отродье может в человека превратиться, вы же знаете? Только сейчас, употребляя слово «человек», я не подразумеваю под ним что-то хорошее, потому что человек априори быть хорошим не может. Если бы он достиг идеала, то превратился бы в собаку. Юнги сдал Тэхёна в лечебницу, отдав баснословные деньги больнице за то, чтобы имя братика не фигурировало нигде, чтобы на него не заводили карту, чтобы лежал он там так тихо, словно в палате пусто. Юнги старался наведываться к нему чуть ли не через каждые четыре дня, пытаясь тем самым загладить ошибки молодости, извиниться перед братом, и, наверное, для своего спокойствия. Сейчас же они уже целую неделю колесят по стране на новенькой Субару, которую купил Юнги на деньги, полученные с продажи квартиры. Связи с теневым бизнесом и дамами бальзаковского возраста он не без труда разорвал, осознавая, что теперь деньги ему не нужны. Устроится куда-нибудь продавцом в магазин да будет рад, потому что счастье под боком. Теперь он не ищет его в бумажках.       Очевидно, что рок-группу пришлось распустить. Может… потом, чуть позже, когда Тэхён восстановится, а Чонгук не будет так сильно озабочен бойфрендом. Сейчас Юнги поддержка нужна как никогда. А Намджун — мужик понимающий. Без вопросов отпустил парней и ушёл работать куда-то на мойку, грезя стать великим музыкантом. Может… потом, чуть позже.       Юнги держит сигарету в руке всё так же расслабленно, как и год назад, когда они ютились в стареньком Мустанге, размышляя о вечном. Его проворные пальцы успевают и пепел по ветру развеять, и прядь за ухо убрать, и прикрыть рот в момент сухого кашля. Чонгук смотрит на него и любуется. Будь он поэтом, то назвал бы его улыбколюбивым и могучеголосым, облачил бы его в одежду цвета шафрана, пустил бы гулять по лесу, по выжженной земле и мху, мягкому, как морские губки. В волосы короткие бы вплёл ленты атласные; один бы только знал, что за приятным глазу ликом скрывается самый лучший способ убийства. Чонгук чувствует прилив вдохновения от одного только взгляда на худощавое тело; Юнги для него — муза. Удовольствие, подобное тому, что он испытывает, лишь взглянув на Юнги, называют эстетическим и получают при разглядывании произведений искусства или просто красивых вещей.       — У меня такие огромные щёки, — жалуется Юнги, смотря на себя в маленькое зеркальце. — Толстые, ужасно толстые!       — В таком случае, ты похож на одуванчик, — усмехается Чонгук.       — Почему это?       — У одуванчиков тоже толстые щёки.       Юнги возмущённо ахает, но стремительно рдеет. Так мог ответить только он.— Ты, Чон Чонгук, просто невыносим!       Чонгук убирает руку с руля и несильно хватает бойфренда за щёку, пока тот дуется и радуется одновременно. — Мой маленький одуванчик, даже по цвету похож, — Юнги ластится к тёплой ладони и в очередной раз приходит к выводу, что жизнь, оказывается, не так плоха, как он думал.       Они едут ещё около двух часов. За это время медленно поднимается на небо солнце, окатывает поля, маленькие деревеньки и забегаловки, мимо которых они проезжают, красными лучами. Юнги успевает прослушать огромное количество песен, немного подремать и даже умять сырный сэндвич. С Чонгуком он любезно поделился, покормив своего водителя с рук. А тот был не против.       На третий час езды Юнги вскрикивает, заметив на окраине небольшого посёлочка, который они уже проехали, необычный магазин. От его любопытного взгляда не утаилась маленькая, уж очень похожая на магическую, лавка; о таких он читал в книгах. Чонгук поворчал, но согласился остановиться. Причудливый на вид человечек, голодный до покупателей, сразу же принялся втюхивать странникам синтоистский амулет, который спасает от Гашадокуро — скелета, что состоит из костей людей, умерших от голода. Говорят, что он бродит по этим местам, а ступает так мягко, что заметить его присутствие можно только в самый последний момент. Опасно, короче. Не хочешь подохнуть раньше времени от ручищ огромного скелетона — бери амулет, почти даром отдам! Ну, Юнги и выпросил у Чонгука несколько долларов на эту бесполезную вещицу.       Юнги с этим chelikom (по-другому его Чон назвать не может) подружился, кажись. Стоит, разговаривает, чуть ли не перегнувшись через стойку, отклячивает задницу, по которой так и хочется ударить, чтобы побыстрее разговорчики заканчивал. Пока Чонгук ждёт его, скрестив руки на груди, он успевает купить ещё какую-то byrdy в маленьком пакете. Нацепил на себя амулет, а Чонгуку купить забыл.       — Всё с тобой понятно. Себя, значит, обезопасил, а мне можно и голову оторвать, — наигранно возмущается Чонгук, когда они идут к машине.       — О, так ты всё-таки слушал легенду, — победно усмехается Юнги и лыбу давит. — Я ради тебя, любовь всей моей жизни, готов даже защитой пожертвовать, — Юнги снимает с себя амулет на тонкой ниточке и отдаёт бойфренду. И правда. Так только ради любви всей жизни поступают.       Цель их поездки — Шартрский собор — давно разрушенное здание, на которое Чонгук наткнулся ещё далеко в детстве, когда с родителями колесил по этим окрестностям. Юнги ещё не знает, куда они едут, поэтому эта поездка является своеобразным подарком. Чонгук безумно любит эту спрятанную глубоко в лесу красоту и теперь хочет поделиться ею с Юнги. Когда он сворачивает с главной дороги куда-то в глушь, Юнги начинает подозрительно оглядываться. Ну не маньяк же он, ей-богу! Чонгук усмехается на притихшего бойфренда и укладывает ладонь ему на бедро, похлопывающими движениями пытаясь успокоить. Они едут по кочкам, заставляющим Юнги материться, несколько раз съезжают вниз по склонам и проезжают меж деревьев. Длинные ветки суются в открытые окна машины и ласково проводят по чёрному корпусу. Юнги заворожённо наблюдает за мрачным лесом, прежде чем открывает рот широко-широко, стоит им выехать на каменистую дорогу, потому что вдалеке виднеется он.       Огромный готический собор, скрывшийся от цивилизации глубоко в лесу и слившийся с природой, но сохранивший всю ту же свою величественность. Перед ним — огромная каменная арка с красивыми фресками по бокам. Юнги чуть ли не высовывается из машины, когда они едут по длинной дороге, оглядывает её и замечает в метрах десяти полуразрушенный забор. Кажется, эта территория ограждалась когда-то.       — Что это за место? — спрашивает Юнги, вглядываясь вдаль. Там, где-то далеко, виднелись домики в два этажа, очень похожие на те, в которые он заселялся, когда ездил в лагерь.       — Католическая школа, — отвечает Чон, поворачивая руль влево. — Она закрылась ещё в двадцатом веке, но никто не знает, почему. По официальной версии, её перестали финансировать, но мне мало в это верится, если честно. Люди склонные верить, что что-то здесь было нечисто.       — Вот это да. Самое настоящее место с тёмной историей.       Машина остановилась прямо перед входом в собор. Огромное здание, тянущееся к небу, выглядело довольно жутковато. Природа взяла верх над человеческой постройкой: в трещинах пророс мох; колонны обвил плющ, уже полностью превративший мрамор в зелёный цилиндр. Пока Чонгук копается в машине, Юнги решает заглянуть внутрь. Огромная, массивная дверь, высотой в два этажа, была приоткрыта. Юнги слегка толкает её и входит. Вау. Вау. Трудно найти подходящие слова, чтобы описать впечатление от это невообразимого сооружения. Он высок, тянется к небу бесконечными стрелами башен и башенок, вимпергов, фиалов, заострённых арок.       — Это не описать словами, — бормочет он себе под нос, слыша, что Чонгук подошёл к нему и остановился позади.       — Да, здесь красиво. Я знал, что тебе понравился, — Чонгук улыбается и приобнимет ошарашенного Юнги за талию.       — Правильно говорят, что время искусству неподвластно.       На удлинённых окнах с заострённым верхом не было видно витража, поскольку все они были в той или иной степени разбиты, но розы — окна круглой формы, напоминающие лепестки, были не тронуты. Несмотря на отсутствие витражей, которые обычно создают игру света внутри собора, всё светилось за счёт солнца, проникающего через окна или большие дыры. Светилось так же ярко, как сияло изображение Спасителя в центре розы.       Он изнутри был оснащён массой скульптур: под потолком рассположились ангелы с распахнутыми крыльями, ниспосылая пришедшим к ним в обитель людям благодать, а на башнях — химеры, олицетворяющие людские пороки. Задрав голову кверху, Юнги видит расписанный святыми ликами потолок. И всё это многообразие человеческих лиц оплетает узор из местных растений — плюща, чертополоха и винограда.       Они медленно продвигаются вперёд. Юнги шёл с открытым ртом и бегающими глазами, а Чонгук — немного поспокойней — бывал здесь уже не раз. Юнги успел насчитать четыре запылённые лавки слева и семь справа. Они стояли в хаотичном порядке, некоторые из них так и вовсе были наполовину разрушены.       Только когда они встали в самом центре, в области средокрестия, там, где пересекаются неф и трансепт, образующие крест, Юнги заметил в руке Чонгука складной нож.       — Зачем это? — спрашивает он, нервно дёрнув плечами. Неприятное чувство, зародившееся внутри в момент, когда они съехали с главной дороги, вспыхнуло с новой силой.       — Скажи, Юнги, — спокойно начинает Чонгук, вертя в пальцах резной металлический нож. — Ты веришь в силу клятвы на крови?       — Чонгук! — громко возмущается Юнги и выдыхает. — Придурок конченый, я уж думал, что ты меня зарезать хочешь, — он толкает смеющегося бойфренда в плечо и ещё раз выдыхает.       — Так что?       — Нет, это полная ерунда, — быстро бросает Юнги и возвращается в рассматриванию собора, считая, что разговор закончен.       — Раз полная ерунда, так давай сделаем это, — на полном серьёзе предлагает Чон.       — Что? — Юнги разворачивается обратно, приподняв бровь.       — Если ты считаешь это просто пустым звуком, то почему нет? Что было, что нет.       — А ты… ты веришь в эту чушь? — Юнги вглядывается в тёмные глаза, пытаясь уловить там хоть один намёк на шутку.       — Верю. И сейчас я полностью готов связать свою жизнь с тобой.       — Слушай, — вдруг усмехается Юнги, — это даже безумнее, чем набить татуировку с чужим именем у себя на лбу.       — Ага, и намного серьёзнее, — терпеливо объясняет Чонгук и вдруг сокращает расстояние. Он притягивает Юнги за талию ближе, вжимает в себя и еле слышно шепчет: — Дай мне свою ладошку.       — У тебя точно крыша поехала, Чонгук-а, — выдыхает Юнги, но выставляет перед парнем широкую ладонь. — И как только угораздило в психа влюбиться, — продолжает причитать он, наблюдая за тем, как Чонгук ловко щёлкает по основанию ножа, и из него выскальзывает лезвие.       Юнги вида крови не боится, не боится и боли. А что бы Чонгук делал, если бы он очень сильно боялся подобного? Психу повезло, с улыбкой отмечает Юнги. Ладонь с талии вдруг пропадает, и Юнги становится свидетелем того, как хладнокровно Чонгук полосует свою ладонь. Лезвие как по маслу проходится. Чонгук лишь сжимает губы немного, бросив взгляд на мраморный пол, украшенный ажурными капельками крови. Их совсем-совсем немного. Левая ладонь сильно горит, но Чонгук не обращает на жжение внимания и, схватив бойфренда за запястье, резким движением пускает ему кровь. В отличие от Чона Юнги айкает и уже даже собирается вырвать руку из хватки, но Чонгук не позволяет: бросает окровавленный нож куда-то в сторону и прижимает непокалеченной рукой бойфренда к себе, а второй сцепляет их ладони вместе. Кожа к коже. Кровь к крови.       — Совсем конченый, — бормочет Юнги и позволяет утянуть себя в поцелуй.       — Я обещаю, что буду твоей рок-звездой, — выдыхает Чонгук и сжимает чужую ладонь сильнее.       — Только моей?       — Только твоей.

Сгорая в огне, я шепчу: Я умирал бы миллион лет, Я обещаю быть твоей рок-звездой, Но ведь рок-звезды больше ничего не значат…