Сом всех сожрет

СЕГОДНЯ. Горит красным в мыслях. Ладони обильно потеют. Чонгук вытирает их о брюки. На улице невыносимая жара. Рубашка с короткими рукавами неприятно липнет к телу. Солёные капли щекочут спину. Но пот на ладонях холодный. От волнения. Чонгук снова трёт их. СЕГОДНЯ. 1 сентября. Совершеннолетие Чонгука. Лучшие хены приготовили подарки. В электричке душно, нечем дышать, и остановка колледжа давно позади. Двери открываются. Закрываются. Толстое пузо едва не упирается в лоб сидящего Чонгука. Уведомление в телефоне. Жарко. Расстегивает верхние пуговицы рубашки. От толстого пуза несёт потом и уксусом. Мокрые пряди липнут ко лбу. Сообщение от Сокджина в kakao с поздравлениями и приглашением к нему. Он готовит торт для своего парня. Чонгук мысленно извиняется. Потому что сегодня у него другая компания. С Джином у них уже вроде 2 года как. Один ребёнок. Один слишком взрослый. Но всё хорошо. На первый взгляд. У Чонгука изъян. У него плохая компания. У идеального Сокджина тоже изъян. У него Чонгук. И всем бы все бросить. Но нет. Людей в электричке становится меньше. Дышать не легче. Чонгук поступил в колледж, как хотела мама. На ту специальность, что они выбрали с Сокджином одним из совместных вечеров в теплом доме. Но сегодня у малыша не учебный день. День рождение. И он едет получать первый подарок от лучших хенов. Сегодня он впервые уколется. Снова трет ладони. Дядя с толстым пузом отчего-то ухмыляется, смотря сверху вниз на именинника. Электричка стремительно пустеет к последней станции. Вонючий незнакомец не отходит. Электричка замедляет ход. Чонгук хватает сумку и- Чонгука хватает толстый потный дядя. — Ты подрабатываешь на этой станции, милашка? Обычно детки в школе в такое время. Сколько берёшь? Чонгуку вдруг хочется заплакать. Больше от обиды. Больше от того, что неожиданно хочется к Джину. Вырывается и бежит к выходу от платформы. Старается не смотреть ни на кого. Плохой район. Зато квартиры дешёвые. Тут снимают его хены. Чимин и Хосок. Хосок и Чимин. Потому что танцы. Хосок с Намджуном и Юнги. Потому что музыка. И Чимина Хосок на дно вместе с ним. А на дне Чимина ждал Тэхен. С тех пор только Чимин и Тэхен. Танцы кончились. А Тэхен… Кирпичная трехэтажка. Деревянная подъездная дверь с облупленной сиреневой краской. Заплеванная и заблеванная лестничная площадка. Второй этаж. Где-то с третьего слышатся крики и звуки бьющейся посуды. В подъезде стоит навязчивая вонь. Мочой и перегаром. Хены забавные. Сонные и неумытые. Нежно затягивают в квартиру за руки, щекочут и бьют по попе 18 раз, проводя до кухни. Холодный неустойчивый табурет. Чимин в ванну первый, а Тэхен предлагает кофе. Чонгук отказывается. Снова трет влажные ладони о брюки. — Волнуешься? Тэхен открывает форточку на кухне. Его руки трясутся. Не то от холода, не то невесть от чего. Подкуривает. Затягивается. Выдыхает. Босые ноги и растянутая красная футболка. Чонгук наблюдает и старается не воротить нос от горького запаха. На улице жара и сентябрь. В этой квартире холодно и сыро. Пахнет слегка плесенью. Здесь всегда холодно. Вечный конец осени с прелыми листьями и мелкой противной моросью. — Хосок придет чуть позже. Он сегодня был в ночную. По плите и в раковине ползают тараканы. Сигарета догорает быстро. Тэ улыбается и ворошит Чонгука по волосам. — Да не волнуйся так. Мы сами обычно второсортное, но для тебя хены достали только лучшее. Знаешь отель «Пятый поворот»? Там часто останавливаются туристы, а сейчас сезон такой… Чонгук хотел ответить что-то вроде, что не волнуется. Но вышло подобие жалкого мяуканья. А хен продолжает тараторить. Чонгука покрывает холодная испарина. Рубашка на спине всё еще липнет и противно холодит кожу. — ….горло до сих пор болит. Слышишь мой голос? Члены у них, конечно… Чимин выходит из ванны. Там его заменяет Тэхен. Садится на другой табурет. Улыбается. Предлагает не кофе, а молоко. Вот только жаль, что оно прокисло 2 дня назад. Шкаф, множество ящиков и полки на полстены. Одна из полок сломана и доской опирается на голую стену. В углу комнаты желтое кресло с коричневыми цветами, воняющее сыростью. У окна раскладной диван с еще не сложенным постельным бельем. Посередине комнаты круглый ковер всех цветов и когда-то пролитым на него кофе. В другом углу — запыленное пианино и старый магнитофон. Над ним безвкусная картина в попытке прикрыть содранные обои. Ее Чонгук нарисовал когда-то давно. Тэхен и Чимин на полу. Чонгук с ними. Муха назойливо жужжит над комнатой. Чимин нагрел иглу шприца зажигалкой и протер комочком ваты, смоченной в спирте. — Намджун и Юнги вчера курили чарас? Тэхен чистил яблоко карманным ножом. Чонгук отказался от фрукта и продолжил рассматривать комнату, будто никогда здесь не был. — Они обещали прийти и быть бодренькими. Чимин отклеивает алюминиевую фольгу с героином от днища одного из поломанных ящиков. Тэхен вставляет кассету The Beatles в магнитофон и начинает легко покачиваться в такт. Чимин при помощи зубочистки счищает порошок на изогнутую ложку. Горочка размером с половинку сырого зернышка риса. При помощи шприца капает воды. Тэхен зажигает свечу. Чонгука подрагивает и он все еще трет мокрыми ладошками о брюки. Облизывает сухие потресканные губы. Ложка над пламенем свечи. Чонгук не смотрит. Он ждет подарок от лучших хенов на его День рождения. Жидкость закипела. Образовались пузырьки, а дно ложки почернело. Муха продолжает жужжать. Комочек ватки набух от жидкости. Тоненькая игла в ватку. Чимин помогает имениннику перетянуть руку кожаным жгутом. — Сожми кулак. Шприц заполнила прозрачная жидкость. Чимин протирает нужное место спиртом. У Чонгука холодные руки и ноги. Глаза огромные и всё еще блуждающие по комнате в попытке за что-то зацепиться. — Давай лучше ты. Тэхен осторожно вонзил иглу в набухшую вену. Подпевая песню из магнитофона, продолжает нажимать на поршень шприца. — Готово! Как тебе? Тэхен смеется и продолжает подпевать. Чимин смотрит. Игла быстрым резким движением покидает тело. На место прикладывается ватка и тут же падает. Чонгуку кажется, что биение его сердца слышно даже на улице. Холодные руки и ноги онемели. Больше не чувствуются. Будто и не его вовсе. Картинка мутнеет, глаза застилает белый туман. Смех Тэхена где-то в голове. Хочется сделать глубокий вдох, но дышать стало трудно. Словно погружаешься на дно. Голова тяжелая. Чимин поднимает с пола под локоть рывком и толкает на диван. Кричит принести Тэхену тазик с ванны. Во рту все пересохло, а язык не шевелится. Чимин вытирает простынями слюни с лица Чонгука, трясет за плечи, бьет по щекам. С каждым вдохом подкатывала тошнота. — Думаешь, это много было для него? Что-то он совсем бледный. — Да нет. Должно было быть в самый раз. Оклемается. Оставь. Это же первый раз. Краем глаза Чонгук ловит силуэты друзей. Они все еще на полу и, похоже, вкалывают сейчас Тэхену. В груди болело. Дышать тяжело. По телу мурашки и накатывающая волнами паника. Онемелые пальцы сжимают простыни. Стекает слюна. Вытереть не получается. Тошнит. На лбу проступили пульсирующие вены при попытке перевернуться на бок. Кровать поглощала. Затягивала. Чонгук тонул и задыхался. Паника. Капельки пота на лбу. Хочется закричать, но губы не слушаются. Голоса нет. Горло пересохло. Позвать никого не выходит. На кончике языка чувствуется вкус рыбных котлет на ужин, которые приготовила мама. Чонгук слышит тиканье часов с кухни и жужжание мухи под потолком. Это даже успокаивало. Чимин проверил пульс Чонгука, слабо улыбнулся и после вонзил шприц себе в бедро. На нем были серые трусы с каким-то покемоном. Подарок Тэхена. На шприце осталось немного крови. Кровь медленно вытекла из места укола. Через время Чимин расковырял и отодрал образовавшуюся корочку. Тэхен закурил прямо в комнате. Чимин снова проверил Чонгука. Это не первый раз, когда он пробует наркотики. Но колется впервые. Два года назад в парке. Юнги-хен подогнал хорошие таблетки. Обещал, что поможет. Чонгук тогда стал рыбой. Большим жирным сомом с усами, плавающим по небу среди других таких же рыб. А на ужин мамины рыбные котлеты. Он пытался курить, но ему не понравилось. Нос слишком чувствителен к резким запахам. На этом пока всё. Слышится копошение. Чонгук силится подняться, но не может даже сдвинуться с места. Музыка продолжает играть, и он вдруг проникается мелодией. Тэхен снимает футболку. Они трутся о ковер и сдавленно стонут. А Чонгук отчетливее представляет сома и находит его усы удивительно противными. Он плывет на Чонгука в замедленной черно-белой съемке. У Джина вроде есть старая плёнчатая камера. В ноздри ударил запах потных тел и сладковатый, спермы. Душно. Тошнота подкатывает волнами. Сом пожирает Чонгука. Черная кровь заполняет реку. Белая сперма заполняет… Чонгук теряет сознание. Угловатый хен вернулся с работы и тихо сопит рядом с Чонгуком прямо в уличной одежде. Кухонные часы показывают полдень. Тэхен несет три кружки кофе и спотыкается о порог, пролив пару горячих капель на себя. Шипит. Чимин помогает Чонгуку принять сидячее положение и протягивает кружку. Голова словно свинцовая и едва держится на шее. Вся одежда влажная и липнет к телу. По полу тянет холодок. — Живой! — поднимает руки Тэхен. Хосок что-то пробубнил себе под нос и отвернулся к окну. Чонгук пробует горький кофе и блеёт в тазик. Тэхен провожает до ванны и дает свою одежду. Приходят счастливые хены Намджун и Юнги. Объявляют, что достали билеты на сегодняшний концерт в каком-то клубе с помощью связей. В Хосока кидают банкой энергетика и поднимают. У Чонгука мокрые волосы после душа и улыбка. Стало легче. Перед вокзалом Юнги дает каждому по таблетке, которые купил сегодня в аптеке по липовому рецепту. Чонгук замечает пропущенные звонки от Сокджина и отключает телефон. До прибытия электрички всех кроет. На улице душно и припекает солнце. Чонгуку кажется, что он сейчас загорится. Энергетик Хосока кислый и похож на мочу. — А не найдется чего-нибудь вроде травки? Намджун любезно протягивает самокрутку. Тэхен силится попробовать и вырывает у Хосока изо рта. Он выкурил сегодня сигарет так много, что язык пощипывает и хочется сплюнуть. Хосок дает подзатыльник и отбирает обратно. У Чонгука отходняк, и он, молча, залипает на рельсы перед ним, которые становятся то шире, то сужаются. На мгновение накатывает паника, что если рельсы не будут в нормальном состоянии, то они не доедут до клуба. Юнги кидает быстрый взгляд и прибивает Чонгука дальше сидеть на жесткой скамейке и не рыпаться. Чимин лезет целоваться к Тэхену. Хосок докуривает косяк и расслабляется. Когда компания зашла в электричку, все уже были сильно обдолбанными. Солнце проникало через огромные окна. От шума, духоты, запаха чужих тел немного мутило. Школьники уже возвращались домой. У Хосока глаза страшные. Красные и слезятся. Под ними синяки от того, что не спал сутки. Энергетик давно кончился. Юнги сел на пол у двери вагона. Все раздавили еще по паре таблеток. Чонгук крепко вцепился в поручни. Хосока резко стошнило. Блевотина расползалась по полу от вибрации электрички. Большинство пассажиров поспешно перешли в другой вагон. Воняло потом и кислятиной. Чимин равнодушно обвел глазами всю картину и хотел попросить Юнги встать с пола, но сразу потерял эту мысль. На остановке в вагон никто не зашел. — Уроды! Тэхен стукнул ладонью по стеклу. Показал неприличный жест руками, а Чимин высунул язык и стал корчиться. Ощущалось, будто они звери в зоопарке. Когда электричка тронулась, Чонгук чуть не упал. Голова шла кругом. Намджун заставил сесть. Хосок заметил осуждающий взгляд женщины в противоположном конце вагона на себе. Она тут же отвела глаза в пол и постаралась покинуть вагон. Но Хосок был быстрее. Он схватил ее за руку, обнял и облизал щеку. Женщина завопила и уронила сумку в блевотину. Намджун скорчил гримасу отвращения. — Я хочу жрать. Юнги, встань с пола. Женщина вырвалась из объятий Хосока, подняла испачканную сумку и побежала к выходу из вагона. Тэхен перехватил ее и тоже хотел зажать. Чимин вытащил ее кошелек из сумки. Кондуктор зашел в вагон и потребовал сойти на этой станции. Юнги поскользнулся на блевотине Хосока. Женщина кричала в окно проклятия. Намджун тащил Чонгука за ворот футболки. Юнги снова поскользнулся на лестнице при выходе со станции и рассек бровь о ступени. Пошла кровь. Хосока снова тошнило. Чонгука воротило от вони. В парке можно было перевести дух. Чимин валялся на траве. Намджун купил булку хлеба в ближайшем ларьке, чтобы кормить птиц. Бутылку воды. До клуба идти осталось одну остановку. Птицы быстро слетелись. Хосоку полегчало. Чонгук все еще находился в прострации и неподвижно сидел на деревянной скамье, положив голову Тэхену на плечо. Прохожие кидали осуждающие взгляды и ускоряли шаг. Остатки хлеба доел Хосок. Тэхен ковырял ногти карманным ножом. Чимин кусал попки муравьев. Небо постепенно темнело. Покурив и съев еще по таблетке, компания ввалилась в клуб. Музыка оглушала еще с улицы. Чонгук держался Намджуна. Остальные растворились в толпе. Хосок пробился почти до первых рядов под хриплый голос вокалистки и танцевал, как в последний раз. Одежда насквозь промокла и пропиталась потом. Все танцевали, хлопали, кричали. Шум разлетался по зданию. Намджун предпочел отойти подальше от сцены. Чонгук за ним. В углу двое мужчин зажимали девушку. Она не сопротивлялась. В воздухе стоял запах клея, пота, похоти. Звуки открываемых бутылок, бьющихся стаканов. Девушка на столе широко раздвинула ноги и кусала губы. Парни перед ней кричали и брызгали на нее шампанским. Поднимался вверх табачный дым. — Намджун, это ты? Лицо озаряет улыбка ямочками. Джексон, старый приятель Нама. Хосок давно избавился от мокрой футболки. Трое охранников тащат кого-то особо буйного проветриться. — А ты чего здесь? — Джексон протягивает косяк. — Празднуем День рождения нашего донсена. — Понятно. А я тут помогаю с организацией по технической части. Помнишь Момо? Я про ту девицу, которая мечтала петь. Рыжая такая. Джексон одет совсем просто. Застиранные светлые джинсы в обтяжку и белая майка. Мысли о Момо оседают сладкой негой внизу живота. Намджун выдувает дым через ноздри. Неплохая была девчонка. — Разумеется, помню. — Она тогда вернулась из Токио и напросилась пожить у меня. Все про тебя спрашивала. А ты как провалился. Я не мог ни адреса отыскать, ни номера. Ты тогда переехал со студии? — Я бы тоже хотел с ней повидаться. Есть номер? — Намджун тушит самокрутку о стол. Кидает взгляд на рядом стоящего Чонгука. — Знаешь, она была классной. Мы жили некоторое время вместе. У меня осталась от нее кошка. Та еще рыжая дрянь. На хозяйку не похожа. Разве что цветом. — Она всё еще здесь? — Намджун, я уже полгода как завязал с сильными наркотиками… — кидает сигарету на пол и тушит подошвой кедов. — Передоз? У Намджуна перед глазами молодое лицо юной девушки с пышными рыжими волосами и сочным телом. Милая улыбка и веснушки. Но у Намджуна тогда с милой улыбкой был Юнги. Тоже рыжий. Вот только без веснушек. — Он самый. Это было ужасно. С каждым днем она все больше гнила у меня на глазах. Я мог бы сгнить с ней. Не могу ее забыть… Ты еще пишешь музыку? — Да. Мы с Юнги пишем что-то иногда и продаем. Пока хватает. Я разучился писать хорошо. Мое море высохло. Джексон сделал понимающий вид и отправился к барной стойке. Намджун отыскал в толпе глазами своего бледного мальчика. — Знаешь, Чонгук, я тоже мог бы сгнить с Момо. Отбил бы эту рыжую бестию у Джексона и к черту. Юнги тогда был солнцем. Закатным солнцем. Огненно-рыжим. А Намджун был морем. Синим морем с синими китами. Картинка. Синее море и оранжевый закат. Но солнце упало в море и иссушило его с громким шипением и бурлением. Сейчас у Юнги сожженные волосы цвета соломы, а у Намджуна мертвые киты. Солнце стало едва тлеющим угольком. А море превратилось в лужу. Несовместимо. По-прежнему вместе. Даже серый выцветший свитер на Юнги был когда-то синим. Сейчас сложно это представить. Исход давно предрешен. Два тела на берегу моря с закатным солнцем. Картинка. Их съедят киты. Они станут синими китами. Хосок с оголенным торсом отыскал Чонгука и Намджуна в толпе. Глаза бешенные. Красные и все еще с синяками под ними. — Эти болваны… — тянется и осушает чей-то недопитый стакан с крепким содержимым. — Какой-то ублюдок предложил Чимину выпить, а тот отказал. Он ебнул его дубинкой в колено! Ему не повезло. Походу перелом. Сейчас разыскиваем этого мудака. Танцы кончились. Намджун вдруг загорается и жестом зовет Юнги. — Кто-нибудь поехал с ним в больницу? — Нихуя! Сидит на улице. Курит. Тэхен быстро дышит и кричит ребятам, что нашел того ублюдка. В полутемном общественном туалете. Руки парня заломлены назад. За ним стоит Хосок. Стены безвкусно изрисованы граффити. Запах мочи бьет по носу. Мухи кружили над кабинками. Намджун с размаху бьет в живот. Если бы не Хосок, то этот мудак бы уже валялся. — Стой на стреме! — крикнул он Чонгуку. Когда Чонгук повернулся в сторону сортира снова, то Намджун уже держал за спиной, а Хосок бил. Изо рта парня начала стекать на футболку желтая слюна. После, он выплюнул зуб, по подбородку потекла кровь на холодный кафель. Потому что Хосок и Чимин. Потому что Хосок в гневе страшнее Намджуна. Брюки были сняты, а белье засунуто в рот. Парень вроде потерял сознание. В туалете остались он и Хосок. Чонгук смотрел. Раздался глухой треск, напоминающий ломающуюся палку. Левая рука сломана. Парень застонал, а Чонгук зажмурил глаза и старался не слышать немой крик в голове. Сом всех сожрет. Хосок уже стоял за Чонгуком и тоже смотрел. Парень катался на грязном полу, старался привстать на правую руку, но поскользнулся на собственной крови и рухнул на бок. На сломанную руку. От нового приступа боли потерял сознание. Хосок легко коснулся плеча застывшего Чонгука, предлагая уйти. На улице было хорошо. Свежо. Прошел быстрый дождь. Насекомые стрекотали в темно-зеленой траве. Чонгуку вдруг хочется заплакать. Больше от того, что неожиданно хочется к Джину. «Живой!» — голосом Тэхена. А во рту привкус маминых рыбных котлет. В квартиру доехали на такси. Юнги наложил Чимину шину на ногу, а тот обработал рассеченную бровь Юнги. Танцы кончились. Тэхен шепчет, что сейчас всем полегчает. Делает укол Чимину. Хосоку. Чонгук засыпает на желтом кресле, воняющем сыростью. Кто-то убил жужжащую муху. Игла входит гладко и почти в то же место, куда и утром. Намджун накрывает его какой-то старой курткой. Скорее всего Хосока. Юнги готовил на кухне кофе, когда дверь с подъезда внезапно отворилась. Намджун сидел с ним. Двое полицейских в мундирах. Сахарный мальчик просыпает сахар на пол. — Чем занимаемся, ребята? Грубо хватают и крутят руки Намджуна. Затем Юнги. Смотрят. Чисто. Следов нет. Прошли в комнату. Один из них пнул чей-то кроссовок с прохода. — Вы не поднимаете лишнего шума? Вы все здесь проживаете? На очевидный вопрос отвечают — соседи вызвали. Тэхен, Чимин и Хосок. Голые на диване. Тело к телу. Кожа к коже. Тычатся друг в друга как слепые котята и стараются согреться в холодной сырой квартире. Полицейские просят одеться. У них руки уже не проверяют. Осматривают комнату. Смотрят на свисшую с кресла руку все еще спящего Чонгука. Чисто. Другая рука, идиоты. — Вы учитесь в колледже? Работаете? Полицейский с короткими толстыми пальцами что-то записывает в блокнот. Другой заметил какой-то пакет и высыпал его содержимое. Грязное белье. В комнате стоял затхлый воздух. Мертвая муха на цветастом ковре. — Ребята, где ваши родители? Их это не волнует? Вы старше 18? Хосок нихуя не выспался и чувствовал себя разбито. Полицейские ничего не нашли. Попросили не шуметь. Чонгуку снится сон. Он бежит по кукурузному полю, а в небе сверкают молнии. Вдалеке стоит машина Сокджина. Он бежит к нему. Поскальзывается на мокрой глине. Чумазый ребенок с улыбкой. Джин выходит из машины под дождь встречать его. Улыбается в ответ. Но сколько бы Чонгук ни бежал, ближе он не становится. Всё больше погружается в грязь. Она его засасывает. Он тонет. Он опускается на холодное дно. Его пожирает сом. Жирный сом, который любит человечину. А мама потом сделает из него фарш. Рыбные котлетки на ужин. И скормит Чонгуку. Первые лучи солнца стараются прорваться через пыльный тюль и залить комнату светом. Комнату холодную и сырую. На дне не бывает солнца. Хосок просыпается и покрывается от холода мурашками. Тэхен включает кассету Дэвида Боуи. — Намджун и Юнги ушли домой? — Нет. Они на крыше. — Он же убьет его. — Кого? — Юнги. Тэхен хмыкает и начинает подпевать. Хосок натягивает джинсы и бежит на крышу в резиновых тапках. Сахарный мальчик в выцветшем старом свитере, который был когда-то синим. Стоит на краю трехэтажки в лучах рассвета с разбитой губой и красным опухшим глазом. — Я исправлюсь, Юнги! Спустись! (ко мне обратно на дно) Это не ваше время. Потому что из синего тут только выцветший свитер. А за спиной не оранжевый закат. (Не)картинка. Обещали с китами. А не вот так. Хосок успокаивает Намджуна. Юнги сам успокаивается. Губа щипит и он плюет Намджуну в лицо. Все возвращаются в квартиру. Когда Чонгук просыпается, на улице светло. В квартире по-прежнему дико холодно и несет плесенью. На полу чья-то кровь и мертвая муха. Высыпанное из пакета грязное белье. Помятые простыни на диване. Затхлый запах. Тошнит. Босые ноги по полу. Тэхен стоит в красной растянутой футболке и курит в форточку. Сонный и разбитый. — Где все? — садится на неустойчивый табурет. Тэхен не предлагает кофе. — В больнице. У Чимина перелом. Наложили гипс. Хосок с ним. — Чья кровь на ковре? — Намджун. Поссорился с Юнги. Порезал руки кухонным ножом и прибежал тыкать этим Юнги в лицо. Тот ответил, чтобы подыхал в другом месте, а тут кровью не пачкал. Вызвали скорую. Думаю, вернутся скоро к себе домой. В больнице врач ему зачем-то сказал, что чтобы не довезли, надо сразу резать чуть ниже уха. Сигарета быстро тлеет. Тэхен достает вторую. — Холодно у вас. Тэхен слабо улыбается и приобнимает себя за локоть. — На дне всегда холодно, малыш. С Днем рождения. — Помочь с уборкой? — Просто вали домой. И Чонгук идет. К станции. Школьники и студенты. 2 сентября. Проебано. Мама будет плакать, если Чонгука отчислят. Он включает телефон. 32 пропущенных. От Сокджина. Ни одного от мамы. Чонгук уже 2 года не ест мамины рыбные котлеты. А дом для него это Сокджин. Они с Сокджином уже 2 года как. Мамы уже 2 года как. Тогда Юнги-хен и таблетки. Тогда Чонгука поглотил сом с удивительно противными усами и не выплюнул. Чонгук теперь сом. Сом-людоед. Его станция. Сокджин не задает лишних вопросов. Всё и так видит. Просит принять ванну и варит кофе. Дома тепло. Пахнет корицей и пряностями. И сладким персиковым мылом. Чонгука мутит. — Я добавил в кофе немного бренди, — целует в висок своего бледного мальчика, пахнущего фруктами после ванны. — Спасибо. Чонгук лежит на коленях Сокджина, пока тот рассказывает что-то про новую царапину на машине и то, как провел свой вчерашний день. Нежно поглаживает пряди мокрых темных волос. Голос звучит отдаленно и с помехами, как на старой записи. Руки ласкают в замедленной черно-белой съемке. У Джина где-то была пленочная камера. Чонгук в этом уверен. Дома тепло. Но Чонгук мерзнет. На дне всегда холодно. Сокджин накрывает одеялом и приносит еще кофе. Чонгук вдруг может представить Юнги в ярко-синем свитере цвета моря и с огненно-рыжими волосами. Джин куда-то ушел. Бабочка с синими крыльями. Чонгук держит ее на руке. Но под водой нет бабочек. Он ее съедает. Синяя пыльца остается на пальцах. Сом-людоед. Джин возвращается с кофе уже для себя и начинает пересказывать какой-то фильм. Чонгуку кажется бессмыслицей. Он залипает на потолок. В голове играет какая-то песня Боуи. По коже ползают неприятные мурашки. И тараканы из раковины. Горячая черная жидкость создает контраст с внутренним холодом. — Как тебе кофе? — Вкусно. Сом поглотил и не выплюнул. Чонгук вдруг чувствует слабость в руках и не в силах больше держать чашку с кофе. Она разбивается. Содержимое впитывается пушистым ковром. — Что с тобой происходит? Почему ты дрожишь? Сокджин берет за руки и заглядывает в глаза. — Мне сразу показалось, что с тобой что-то не то. Лоб Чонгука горячий. С него стекает холодный пот. Во рту пересохло. Глаза слезятся. На виски давит. — Может, вызвать скорую? Ты совсем плох. Он поглаживает предплечья своего малыша. Замечает. — Ты что, обколотый? Верно? Сом в аквариуме широко раскрывает рот. Но не издает ни звука. Джин отводит малыша на кухню и заставляет выпить виски. — Знаешь, Джин. Я понимаю, что нахожусь здесь. С тобой. Но я и в другом месте. Я на дне. — О чем ты? — Мне страшно. Я проснулся и мне страшно. Так страшно, что… убей меня, Джин? Мне страшно здесь. Вколи мне что-нибудь. Джин снова заливает в малыша алкоголь. Жидкость обжигает язык и скользит в горло. По шее стекает пот. Звон в ушах. — Тебе просто надо поспать. Всё будет нормально. — Я хочу вернуться. Там хорошо. А где я сейчас? Где?! Теперь уже Джин делает глоток виски. — Ты знал, что у тебя дома летала бабочка? Синяя такая. Я ее съел. Я сом-людоед, Джин. Я теперь это вижу. Меня не обманешь. Я рядом с другими рыбами. На дне. Я давно это знал. Но теперь всё наконец понял. Вон он парит! Смотри, Джин! Это сом! — Где? Ты свихнулся. Успокойся. Чонгук продолжает размахивать руками. Получает пощечину. Стакан летит на пол и разбивается. Осколки стекла блестят. На дне. — Я должен убить эту рыбу, Джин. Она мешает мне жить. Сокджин уходит в другую комнату и звонит. Чонгук подбирает осколок с пола. Он готов убить рыбу. С удивительно противными усами. Осколок царапает руки и ноги. В жизни идеального Сокджина только один изъян. Чонгук. В жизни Чонгука тоже один. Он сам.