I'll call him by your name

Жизнь — удивительно причудливая вещь. Одно из многочисленных лет, которые Элио всю жизнь проводил в окрестностях Кремы, вдруг стало лучшим и одновременно худшим в его жизни. Потому что он встретил любовь всей своей жизни, а в этом Элио не сомневался, потому что едва ли Матушка Природа когда-либо создавала еще нечто столь прекрасное и подходящее ему, как Оливер. А худшее, потому что он эту любовь терял. И Элио был слишком умным и недостаточно юным, чтобы всерьез верить Оливеру, когда тот говорил, что еще приедет. То есть… Не поймите его неправильно, он надеялся, как надеется всякий человек в этом мире, до последнего своего вздоха, потому что надежда временами умирает только с самим человеком вместе. Но он также был умным и прагматичным, и понимал, что вот тут вот Оливер, а вот тут вот Элио. И вот это вот их умопомрачительное лето, в котором Элио жалел лишь о том, что они потеряли столько времени впустую, не понимая намеков друг друга и бродя вокруг да около, вместо того, чтобы наслаждаться друг другом с первой минуты встречи. А Элио, да, он с первой минуты, с первого взгляда из окна знал и чувствовал, что Оливер — то самое. Даже если изо всех сил пытался сделать вид, что не понимает этого и что ему нужно больше времени на принятие. Вот их лето, полное нежности, любви, страсти, чего-то совершенно особенного и неповторимого, что далеко не всем людям вообще посчастливится когда-либо познать. А вот их жизнь. Вот его школа и планы на будущее. А вот университет Оливера и его будущая работа. И вот тут стоит провести черту. Не уродливую, не черную, не перечеркивающее их лето и нежность. Просто черту, разделяющую одно и другое. Потому что жизнь продолжается. И жизнь будет. Там, за пределами этого лета. И это лето заканчивается прямо сейчас, прямо на этом мерзком, ненавистном вдруг крохотном перроне, куда вот-вот прибудет поезд и отберет Оливера у него. Элио мальчишка, подросток. Сто тысяч раз умный, начитанный, талантливый и иногда даже скучный для сверстников, ведь слишком во многом он разбирается для своего возраста и слишком много знает такого, что большинство людей не узнает и за всю жизнь и не ощутит потери. Но он подросток и в нем бурлят эмоции. Ему больно, грустно, плохо, но все это он держит в себе. Ну вот еще мальчишка будет рыдать тут и бросаться на грудь Оливера. Не говоря уже о том, что едва ли кто-то оценит подобную сцену. И ладно бы, он правда справился бы. И черта, и разделение, и прагматизм и реализм бы с радостью помогли мальчику сохранить тепло первой любви в сердце, оставить его там, словно сокровище в изысканной шкатулке. Чтобы время от времени можно было приоткрыть, полюбоваться, и закрыть снова, возвращаясь к обычной жизни, где такие сокровища не к месту. Ну не носят люди в школу и на работу бриллиантовые броши, правда ведь? Так и любовь. Нет даже. Не так. Любовь. Любовь с большой буквы тоже должна оставаться в сердце, скрытая под замками памяти, а не выставляться напоказ. Но было во всем этом красивом логичном описании одно маленькое, крошечное пока что «но», и это «но» сидело внутри Элио. Кажется. То есть… Он в самом деле не был пока в этом уверен, но что-то ему подсказывало, что похмелье не могло так долго длиться, а отравиться ему было нечем. Конечно, наличие у него цикла как бы подсказывало, что он способен, в теории, забеременеть, но такие случаи были настолько редкими, что Элио никогда и не предполагал, что это может случиться с ним. Как всегда в жизни: мы считаем, что это не случится с нами. С кем угодно, но только не с нами. Ну в самом деле, как Элио, черт возьми, мог забеременеть?! Ему даже думать об этом не хотелось. И, конечно, это было еще не точно. Они занимались сексом в презервативе, между прочим! Только раз он то ли порвался то ли как-то съехал, а они и не заметили. Ну и парочку раз в Бергамо они были такими пьяными, что и не заметили… И еще раз в Креме, кажется, за неделю до отъезда. И еще на чердаке, когда их так накрыла страсть, а презервативов рядом не было. Боже, ну идиот. Идиот же. Он думал: чего ему бояться? Да у него и цикл был не регулярный. И к врачам он ходить ненавидел, буквально ненавидел. Нет, он уважал эту профессию, бесспорно. Просто… Эта его особенность, она и так отличала его от других, а теперь. Теперь что, у него будет ребенок в его семнадцать лет?! — Элио… — парень вскинул голову на высоченного Оливера, и тут же закусил губу. Он так распереживался от этих мыслей, что его опять замутило. Прекрасно ведь, правда? Он прощается с любовью всей своей жизни. Возможно, больше никогда его не увидит. А его тошнит, просто ужасно, и виной тому может быть маленький такой плод этой самой любви, развивающийся внутри него. — Да? — Ты в порядке? В ответ Элио только покачал головой. И неважно, о чем именно спрашивал Оливер. Он не был в порядке ни по одному из пунктов. Он любил его, любил до потери пульса, и не хотел его отпускать. А еще его мутило. И еще, кажется, он ждет ребенка. И все это вместе просто разрушало его на части. А ненавистный гудок приближающегося поезда и вовсе заставил парня вздрогнуть всем телом, отчаянно бросаясь в открытые объятия Оливера. — Возвращайся еще. Как-нибудь. Пожалуйста, — сдавленно прошептал Элио, изо всех сил прижимая Оливера к себе, поднимаясь на носочках до самой максимальной высоты, чтобы уткнуться носом в любимую шею и еще, в последний раз, вдохнуть запах чужой туалетной воды и кожи. — Я люблю тебя, — прошептал Оливер, прежде чем отпустить Элио от себя, смазанно чмокнуть в губы, и поспешить к поезду. Черт бы побрал стоянку длиной в две минуты. И все. Вот, мать его, и все. Оливер занимает свое место, поезд вновь гудит, а Элио остается на перроне с жуткой тошнотой и дырой в груди размером с целого человека.