I'll call him by your name

Прощаться с Оливером было больно. Но остаться без Оливера было больнее. Как мог один обычный человек занять так много места в жизни и мыслях за такой короткий срок? Впрочем, конечно, обычным Оливер не был. Элио был влюблен в него до одури, до одури им восхищался, до одури по нему скучал. И Оливер заслуживал этого. Такие люди, словно звезды, были рождены для того, чтобы сиять, чтобы восхищать и влюблять в себя окружающих. Оливер на роду было написано быть ослепительным, всеобщим любимцем, счастливым, красивым, умным, добрым. Ему на роду было написано быть таким, чтобы даже в самой поверхностной детской обиде на то, что Оливер не остался, Элио не мог сказать, что он плохой. И не мог на него обижаться. Потому что Элио, конечно, умен не по годам и с первого мига их первой встречи понимал, что Оливер — как лето. Яркое, жаркое долгожданное, но не вечное. Лето — это маленькая жизнь. И у лета всегда есть окончание. Конец его, Элио, лета, был на том вокзале. Оно ушло следом за Оливером, шаг в шаг повторяя его движение. Умчалось в свою далекую, запредельную Америку, и не обещало звонить. Нет. Они не говорили об этом. Элио ничего не просил. Оливер ничего не обещал. И все бы ничего, если бы, конечно, не вся та же крошечная «деталь», что развивалась, кажется, внутри Элио. Он собирался это игнорировать. Да, очень по-взрослому и очень умно, но на самом деле он просто не хотел разводить лишнюю панику. В конце концов, все эти симптомы еще ничего не означали. То есть они могли означать буквально что угодно, и не обязательно беременность. А еще он просто не готов был идти к врачу. Ему даже восемнадцати еще не исполнилось. И он терпеть не мог ходить к врачу. И обсуждать это все ни с кем не хотел. Если уж на то пошло, больше всего на свете он хотел просто свернуться в клубочек и то плакать, то просто смотреть в стену. И причиной тому, разумеется, было все это вместе. И уезд Оливера, и это странное состояние. Потому что если даже он изо всех сил обманывал себя относительно своего состояния, то в глубине души все равно чувствовал, что это та самая зебра, чей топот копыт он слышит. Первые несколько недель, пока он все еще оставался на вилле, ему так или иначе удавалось отвлекаться. Утренняя тошнота никуда не ушла, а еще у него изменились вкусы. Причем и в еде, и в запахах, и даже какие-то визуальные. Ему теперь не нравился голубой цвет. И аромат, который витал повсюду на заднем дворе. И неважно, что именно это было, его от этого воротило. И еще его воротило от пристальных взглядов, которыми его одаривали родители. Они все понимали. Понимали, что он разбит, что скучает, что ему больно. Вот только они и не предполагали, что проблема, на самом деле, не в этом. Или не только в этом, если быть точным. И он понятия не имел, как сказать об этом родителям. Вообще. Никак. И уж тем более он понятия не имел, как сказать об этом Оливеру. После его отъезда, фигура Оливера стала еще более сказочной и мифической, и Элио практически не верилось, что это был реальный парень, с которым он реально имел секс. И от которого он, собственно, реально залетел. Стоило ему озвучить это хотя бы мысленно, и голова шла кругом. Он понятия не имел, что с этим делать. Вот вообще. Вот никак. Он не собирался делать аборт, потому что это казалось ему ужасным, отвратительным поступком. Но и жизнь свою превращать в Ад он не хотел. А еще понимал, что не имеет права принимать такое решение за них двоих. Троих? Вообще-то, можно было бы как-то все скрыть, но он понимал, что на самом деле нет. Никто не возьмет его на аборт без родителей. А родители вряд ли встанут на его сторону в таком решении. Как минимум, они действительно предложат рассказать обо всем Оливеру. Как, черт возьми, он сможет рассказать это Оливеру?! Привет, я Элио, мы с тобой летом славно занимались любовью, а теперь я беременный. О да, прости, забыл упомянуть, что со мной такое могло случиться. О, я в курсе, что ты живешь на другом континенте и у тебя была и будет своя жизнь. Просто хочу, чтобы ты знал, что в Италии будет расти человек с твоими генами. Нашими общими чертами. И твоим именем. Боже, в секунды, когда он позволял себе отпустить ситуацию и представить, что они взрослые, что влюблены, что в браке, он точно знал, что назвал бы ее или его в честь Оливера. Оливер. Или Оливия. И это было бы так… так больно было даже думать об этом. Оливер позвонил ему в день, когда вернулся в Америку. Они мило пообщались, словно друзья. Элио пригласил его в гости, Оливер сказал, что обязательно приедет. Еще раз они созвонились через неделю, опять говорили ни о чем. А затем еще через две. И еще через две. И не потому, что Оливер не звонил, он звонил, но ему пришлось говорить с родителями Элио, потому что тот… не находил слов. Все становилось слишком очевидным, даже если он все еще не был у врача, потому что такая долгая задержка и все эти симптомы… кого он вообще обманывал? Точно не Оливера. И не должен был, вообще-то. Но как, как ему было сказать об этом? Это сводило с ума. Он пошел в школу, но что это была за учеба, когда все его мысли были очень далеко отсюда? Или очень глубоко, если буквально размышлять о его теле, что стало вместилищем их с Оливером генетической информации. Дико и странно, в самом деле, было теперь жить. Он все так же ходил на своих двоих, все так же говорил, но перестал курить, изображая затянувшийся бронхит. И не пил, разумеется, по той же причине. Он был таким же, как всегда, только очень отстраненным, очень рассеянным, подавленным. И беременным. Господь Бог, да как он вообще умудрился?! И он понимал, что время идет. Неумолимо. Летит, черт бы его побрал. А он ничего, ровным счетом ничего не предпринимает. Словно ждет, что этот плод волшебной летней любви рассосется сам собой, избавив его от проблемы и нужды принимать решение. Но уроки биологии ненавязчиво намекали, что так не бывает. Не-а. Разумеется, это не могло длиться бесконечно. По его подсчетам, залетел он где-то в первую неделю августа. То есть к началу октября их плоду шел третий месяц. И он не был идиотом и понимал, что в запасе у него осталась одна-две недели, прежде чем принимать решение об аборте будет уже бессмысленно, потому что ни один врач в здравом уме на это не пойдет. Искать куда деть уже готового ребенка было так себе идеей. Боже, да Элио вообще думать о таком не хотелось, его мороз по коже пробирал в такие моменты, стоило ему представить, что это маленькое существо внутри разрывают на части. Или что он отдает его кому-то. Элио, вообще-то, не любил детей. Не так чтобы ненавидел, но не испытывал к ним никакого интереса. Ну серьезно, он сам-то только перестал быть ребенком. Но все эти мерзкие гормоны настойчиво диктовали ему определенную модель поведения и отношения к плоду внутри, и с каждым днем противиться им было все сложнее. Во всяком случае, он смог поговорить с Оливером. Несколько раз. Тот словно понимал, что с Элио что-то происходит. Что-то большее, чем просто тоска по возлюбленному. Давайте будем откровенны, с этой новой проблемой внутри него, тоска по возлюбленному была не такой уж острой. Если бы он был просто влюблен, просто скучал, то, вероятно, это можно было как-то попроще решить. Звонить, писать, поехать в гости, снова страдать. А вот эта штука в животе была настоящим приговором. И Элио, конечно, все еще не имел никакого морального права скрывать ее существование от второго участника процесса ее создания. Единственный разумный выход был в том, чтобы рассказать все при встрече. А для этого имелось два варианта. Позвать Оливера на свой день рождения, который будет через две недели. Или поехать к нему самостоятельно как раз по достижению восемнадцатилетия. Конечно, летать беременным не советовали, но едва ли Элио сильно расстроился, если бы его плод перестал существовать таким вот образом, без его непосредственного вмешательства. — У тебя скоро День рождения, — сообщил Оливер в телефонную трубку так, словно Элио был не в курсе этого. — Что ты хочешь, чтобы я тебе подарил? — Себя, — с тихим вздохом, совершенно искренне, ответил Элио. Родители были в гостях, так что их никто не подслушивал, и можно было говорить свободно. Хотя чего уж там, его родители и так были в курсе всего, даже если не поднимали этот вопрос вслух и не ставили его на повестке дня. — Ты же знаешь, я и так твой. Мое сердце принадлежит тебе. Но если серьезно? Такие слова, безусловно, грели Элио и давали какую-никакую надежду, что для Оливера это все кое-что да значило, что не было просто летним приключением, о котором хотелось немедленно забыть, вернувшись домой. Он все время говорил, что скучает, что хочет видеть, что не может забыть… и Элио, конечно, чувствовал все то же самое. — Ты можешь приехать на мой День рождения? Если это накладно по деньгам, я отдам их тебе, у меня есть накопления. Но мне правда нужно увидеть тебя, Оливер. И когда я говорю «правда», я не только об эмоциональной составляющей вопроса. Не только о том, что ты снишься мне каждую ночь. И что запах твоей рубашки практически полностью слился с моим, что огорчает. Не о том, что дни без тебя превратились в бесконечные десятилетия. Просто… серьезно, Оливер, я должен увидеть тебя. Это очень-очень важно. Это не то, что я могу сказать по телефону, увы. И если у тебя совсем не получится прилететь к нам в Милан на мой день рождения, то после него, во время каникул, я сам прилечу к тебе. Нужно только дождаться совершеннолетия и попросить родителей не сходить с ума… — Я понял, — перебил Оливер. Его голос звучал напряженно, как будто он прочел что-то неуловимое в голосе Элио и понимал больше, чем тот думал. — Я сделаю все, чтобы приехать.