Путь ирьёнина

Первое что он видит, когда открывает глаза — пустой взгляд напротив. Белые глазные яблоки, расчерченные ниточками сосудиков, ужас и боль, отразившиеся в карей радужке, и пустой чёрный зрачок — бездна. Он всматривается в эту бездну, желая, чтобы она уже скорее заглянула в него, чтобы приняла, чтобы… Он всё-таки отводит взгляд, ненадолго. Видит чёрные ресницы, слипшиеся от чего-то, чего-то очень знакомого, от чего-то, чем тут пахнет. Чем тут пахнет? Дыхание почему-то становится частым. Голова поворачивается в другую сторону. В горле застревает крик ужаса. Что-то, похожее на шипение и хрип, достигает его ушей. И очень-очень тихий крик, не его: «Помогите». Помочь? Кому? Тут ещё кто-то есть? Кто? Где? Неужели тут может быть живой человек? Тут? Тут же повсюду трупы. Сотня трупов. Изуродованные. Изувеченные. И кровь. Кровь. Она повсюду. И почти у всех широко открытые глаза. Помогите! Уберите навсегда эти картины из моей головы! Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! Нет.

***

— Он до сих пор не сказал ни слова. Скорее всего, этот инцидент сильно повлиял на его психику. И, возможно, он так больше никогда и не заговорит. В самом худшем случае он просто окончательно сойдёт с ума. — Вы считаете моего сына психом? Он нормален! — Никто не может сказать точно. Через неделю будет проведена психиатрическая экспертиза, и после этого его попытаются допросить. — Да как так можно? Вы… нелюди. — Вы сами отправили своего сына на обучение в Академию ниндзя, зная, что там происходит. Кто из нас ещё бесчеловечен, разбираться надо. — Вы же врач! Вы должны что-то делать! Он садится на кровати и закрывает уши руками. Что за глупые споры? Отец и мать всегда отличались склочным характером, но не до такой же степени! Прикрывает глаза и тут же их распахивает. В темноте до сих пор видны глаза девочки, рядом с которой он очнулся тогда, те долгие семь дней назад. Он бы согласился не спать никогда, лишь бы снова не видеть её — ту бездну, которая, судя по всему, всё-таки заглянула в него и оставила в его душе пустоту. Ничто. В котором — он этого очень сильно боится — больше никогда ничего не будет, ничего, кроме страха перед тем, что он испытал. Тогда он там пролежал всего лишь десять минут, семь из которых провёл в сознании, всматриваясь в то, что находилось перед глазами. Только когда его перекладывали на носилки, он наконец-то ощутил что-то, кроме ужаса — боль. Боль, которую он не замечал до этого. Его живот и грудная клетка представляли собой куски мяса, смешанные с костями и обильно политые кровью, — как сырой стейк или свиные рёбрышки. — Ты уже проснулся? — в палату заходит медсестра. По голосу он понимает, что именно с ней только что спорили его родители. — Замечательно. Для тебя есть маленький сюрприз — твои родители приехали, — она устало улыбается. Он поворачивает голову к дверному проёму. Там стоит мать, она вытирает глаза большим платком и тихонечко подвывает, и отец — тот хмурится и поджимает губы, рассеянно глядя на него. Ах, да, он же лежит без одежды, только окровавленные бинты закрывают половину тела. Мать судорожно втягивает воздух сквозь зубы. Именно так он дышал тогда, пытаясь звать на помощь вместе с другим выжившим мальчиком. Интересно, а он жив? Его успели спасти? — Канг, — мать кидается к нему и стискивает его ладонь в своих — мозолистых и сухих. — Канг, мальчик мой, прости нас, пожалуйста. Канг, я так тебя люблю, — её голос срывается почти на истерический шёпот. — Ты вылечишься, и мы уедем вместе, домой. Отец больше не будет тебя заставлять быть ниндзя, — мать внезапно хмурится и смотрит через плечо на отца. — Так ведь? Немедленно усмири свою гордость и скажи это. — Да, — отец это произносит с огромной неохотой. Он даже не подходит к ним. — Подумаешь, позор всей семьи — сломался из-за малейшей неудачи. Канг отворачивается к окну. Ну вот, сейчас снова будет скандал. Отец и мать ругаются минут десять, пока мать не оборачивается к нему и не спрашивает ласково: — А ты что скажешь, сынок? Канг даже не поворачивает головы в её сторону, а лишь поводит плечом и закусывает губу от боли. Отец и мать вскоре выходят. Мать снова закатывает истерику, уже по поводу того, что он не разговаривает. Отец, ещё стоя в дверях палаты, выносит вердикт: его сын всё-таки сошёл с ума.

***

Канг сидит в коридоре и рассматривает людей. Живых людей с взглядами, горящими различными чувствами: усталостью, весельем, печалью, решимостью, желанием жить. Канг не знает, хочет ли он сам жить. Может, отец и прав, что назвал его слабаком. Сейчас люди на войне видят больше, чем он, и там всё намного хуже. «Но им же не по девять лет!» А при чём тут возраст? Глупое оправдание. Будь тебе двадцать девять, ты бы так же сломался. Да, Канг? Канг опускает взгляд в пол. Светлые пряди скрывают его лицо от взоров посетителей, пациентов и персонала. — Немедленно везите его в операционную! Это приказ! — зычный женский голос заставляет поднять взгляд. Мимо него проходит ирьёнин, широкими шагами она направляется вперёд — к своей цели. Прямая спина. Чистая медицинская форма. — Кто ослушается — в тот же миг вылетит из этой больницы прямо на фронт, там вас научат слушать начальство и верить ему! — Канг смотрит ей в спину, открыв рот и широко распахнув глаза. Он никогда в жизни не чувствовал, чтобы лишь от одного человека исходила такая сила и уверенность. Через пять часов, которые пролетают совсем незаметно для него, всё по тому же коридору проходит всё та же женщина. Форма на ней немного помятая, на халате виднеется несколько капель крови. Но походка и та уверенность остаются при ней. Канг робко заглядывает ей в глаза и восхищённо вздыхает: ни капли усталости, одна только решимость. Женщина останавливается возле медсестры и выдаёт ей чёткие указания. К ним подбегает толстенький старичок, он кричит на женщину, но даже не смотрит ей в глаза, опасается. Канг его знает — это главный врач больницы. Женщина ждёт, пока старичок выскажет ей все свои претензии. — Я не собираюсь бросать того, кто нуждается в моей помощи. Я заплатила за эту операцию из своего кармана и сама её провела. Если вы хотите оспорить мои действия — можете попытаться это сделать через суд. Канг с восхищением смотрит в спину этой женщине. Мышцы лица, которые, казалось, задеревенели, поддаются желанию и растягивают губы в жалком подобии улыбки. Этим же вечером он спрашивает у медсестры, которая каждый день за ним присматривает: — Что нужно, чтобы стать врачом? Медсестра с удивлением смотрит на него и внезапно широко улыбается: — Заговорил, — она качает головой. — Надо учиться. Много. И усердно. Ты можешь, наверное, даже стать ирьёнином — ниндзя-медиком. Я пробовала, но моих умений хватило только на ранг-D. Канг кивает и ложится спать.

***

Раздражение. Вот что он чувствует в последние месяцы обучения в Академии. Каждый преподаватель норовит узнать у него, как он себя чувствует, и просит вспомнить подробности того инцидента. Медики чуть ли не каждый день проверяют состояние его физического и психического здоровья. Каждый ученик уже раз сто ткнул пальцем в его сторону, а то и в него самого, распространяя какие-то совершенно нелепые слухи. О том, что он любимчик Судьбы (ага, как же, а эта жуть с ним произошла как проверка, достоин ли он). О том, что он после всего случившегося хочет уничтожить «того парня» (ага, а то, что он теперь до дрожи в коленях боится Момочи Забузу, это всё фантики!). О том, что Момочи Забуза, прознав о том, что не все его жертвы мертвы, вернётся за ним когда-нибудь (а вот эти случайно подслушанные слова очень жуткие, после них Канг неделю сидит на снотворных и успокоительных). О том, что он свихнулся после всего произошедшего (вот после таких заявлений Канг бросается с кулаками на сплетников, и его действительно считают психом и теперь только шушукаются у него за спиной). После окончания учёбы Канг искренне удивляется, как он никого не убил за всё это время и даже не покалечил серьёзно. В последнюю неделю он думает, что во всей Академии нет ни одного интересного случая, о котором можно посплетничать, кроме его, и нет ни единого ученика, о котором нужно так же сильно заботиться. Экзамены на генина он сдаёт и пересдаёт чуть ли не индивидуально и перед комиссией. Его — между прочим, почти идеальные! — результаты отказываются принимать. Письменный экзамен он сдаёт три раза, как какой-то лодырь-двоечник, причём первые два раза перед этим он ещё проходит психологические тесты. Нашли тут подопытную крысу! Только после третьего сданного теста — на сто баллов! — его допускают к спаррингу, на который приходят поглазеть не только трое положенных экзаменаторов (после того случая с Момочи кровавые битвы с летальными исходами отменили), но и ещё какие-то люди из АНБУ, почти все ученики Академии и весь преподавательский состав. В момент, когда он выходит на площадку, в голову Канга закрадывается крамольная мысль поступить как Забуза — и будь что будет, но всё-таки он берёт себя в руки. Его противник явно жалеет о том, что он вообще пошёл сдавать этот чёртов экзамен и поступил в Академию — Канг только злорадно усмехается. Канг вырубает это недоразумение в две секунды, а потом медленно отходит — не хватало ещё, чтобы из-за лишних секунд, проведённых рядом с бессознательным человеком, его действительно посчитали маньяком и вообще не дали этот чёртов протектор, без которого ирьёнином не стать. Слава всем существующим Ками, если они вообще существуют, его оставляют в покое и выдают протектор! До дома он добирается в сопровождении двух чуунинов, которых приставили к нему для защиты — война, как-никак. Канг понимает, что ему просто с ними по пути, поэтому его и запихнули в их маленькую команду. Парни ещё совсем молодые и весёлые — им подавай приключения, награды и женские сердца — пытаются разговорить Канга в первый день, но он упорно отмалчивается. После того инцидента говорить ни с кем не хочется. Потому что слишком многое хочется сказать, но он понимает: никому его мысли и чувства не нужны. Даже родителям. Они делают долгую остановку — аж на три дня! — в одном из крупных городов, который пока что не затронули горести войны. Тут люди живут как в обычное время, только частые появления ниндзя и военных групп, а также переполненные госпитали указывают на то, что в стране творится что-то неладное. Этот город не нравится Кангу. Он кажется фальшивым, слишком мирным в такое ужасное время. Не такой, каким он должен быть во время войны. Или не такой, как-то, что творится у тебя в душе, Канг? Война, разруха, пожары и голод олицетворяют то, что происходит сейчас с тобой. Канг сбегает из номера гостиницы на край города, где почти нет домов и людей и где лежит очень густой туман, скрывающий маленькие прудики и пожухлую осеннюю траву. Там он проводит первый день в полном одиночестве с большой книгой по анатомии человека, которую ему подарила медсестра, что ухаживала за ним в больнице. Книга старая и потрёпанная, корешок весь в белых полосках и порван в нескольких местах, а на полях страниц, и иногда — рядом с ровными столбиками слов — кое-какие пометки и замечания, дополнения. На второй день он не доходит до прудиков, потому что рядом с ними тренируется команда юных ниндзя под присмотром дзёнина. Канг не замечает среди них тех, с кем он учился последние месяцы, поэтому не спешит уходить, а наблюдает со стороны. Боевые навыки и ирьёнину нужны. Поэтому Канг садится на влажную траву, откладывает книгу в сторону и смотрит. Запоминает, что дзёнин говорит каждому из учеников про «неправильную стойку», «неудачную комбинацию техник», «неправильное распределение чакры», и на практике показывает «как надо, сопляки, соберитесь, так вы не то, что на чуунина экзамен не сдадите — обратно в Академию пойдёте заново учиться на генинов». — Это во всём Мей-чан виновата! — к концу тренировки восклицает один из мальчишек. — Потому что она девчонка. Чего ты вообще сюда пошла? Почему её поставили к нам в команду? Мальчишка ещё долго возмущается. Канг наблюдает за рыжей девочкой, которая с каждым словом медленно закипает. Действительно закипает. От её тела ввысь поднимаются клубы пара. Канг почему-то точно уверен, что это не туман. Терпение девочки заканчивается на словах: «Да её вообще взяли в ниндзя только из-за того, что она внучатая племянница Мизукаге!». Ба-бах! Канг никогда в своей жизни не видел извержений вулканов. Теперь видит. Извержение живого человеческого вулкана с рыжими волосами и яркими зелёными глазами. Мей без предупреждения нападает на мальчишку. Складывает печати, плюётся лавой, бросает кунаи и кричит-кричит-кричит. Дзёнин даже не пытается остановить перепалку, а лишь со стороны наблюдает, но Кангу кажется, что если дело дойдёт до смертоубийства, то он вмешается. Второй мальчишка пытается сделать вид, что он не местный, сам не знает, как тут оказался и что вообще вокруг происходит. — Ты вообще сумасшедшая?! — восклицает жертва девочки. Канга передёргивает от этих слов. Он теперь терпеть не может эти слова. Как его несправедливо обвиняли в помешательстве и сумасшествии, он, наверное, никогда не забудет. Его будто выключает на несколько секунд, оставляя перед его взором красно-чёрную пелену, которая исчезает после душераздирающего крика. Канг обнаруживает себя стоящим на ногах с сюрикеном в руках. Что… что… что он хотел сделать? Что он, чёрт возьми, хотел сделать? Убить, Канг. Ты хотел убивать. Хотел крови. Хотел мщения. Нет. Нет-нет-нет. Неправда. Быть того не может. Он не умеет так. Он не будет убивать без причины, из-за каких-то там слов. И не хочет этого. Канг усмехается и падает на колени. Сипло вдыхает воздух. И тут же кашляет. Запах. Снова. Этот запах. И… и ещё один. Что на этот раз? Он поднимает голову и видит очередную картину, которую не сможет забыть. Никогда. Девочка-Мей сидит в траве и подвывает от боли, иногда всхлипывая и огрызаясь на своего сокомандника. Мальчишка смеётся. Хохочет: — Надо же быть такой дурой — применить технику так, что она не врага вывела из строя, а тебя! Ха-ха-ха-ха. Дура. Сумасшедшая дура! Руки девочки мелко трясутся. Они красные. Как варёное мясо. Покрыты волдырями. Похожими на мыльные пузыри. А в воздухе витает запах крови — Канг его знает, он его ни с чем не спутает, и гари — теперь он запомнит и этот запах. На третий день Канг приходит туда же. Он садится подальше от места, где трава сгорела и окрасилась в алый после вчерашнего, но всё у тех же прудов. После первых строчек Канг абстрагируется ото всего мира: от запаха гари, от густого тумана, напоминающего пар, от своих мыслей, которые постоянно крутятся вокруг нападения Момочи Забузы. Это всё отходит на второй план. Перестаёт быть важным. — Сам дурак, — в метре от него пролетает маленький камушек и шлёпается в прудик. Канг вздрагивает и оборачивается. В нескольких шагах от него стоит девочка-вулкан. Рыжие волосы растрёпаны, а зелёные глаза с растерянностью оглядывают Канга. — Что вы сказали? — Канг от злости на самого себя краснеет, благо на смуглой коже, да ещё и в тумане, этого не видно. Ну какой из него ниндзя, когда он не может услышать и почувствовать что кто-то подходит к нему со спины? «Слабак, позор семьи», — звучат набатом в голове слова отца. — Я… я не тебе, — заикается девочка и густо-густо краснеет. Вот на ней румянец очень заметен. Такой яркий, как пожар. — Это… это м-мысли вслух. И вообще, ты кто такой? Что здесь делаешь? — девочка быстро берёт себя в руки и корчит грозную мордашку. Кангу это кажется милым и забавным. — Моё имя — Канг Цун. Я направляюсь на юг — домой. Из Киригакуре. Я выпускник Академии ниндзя, — Канг растягивает слова, тщательно подбирая другие — те, что скажет в следующую секунду. Он отвык от разговоров, поэтому к концу последней фразы в горле першит. Девочке, видимо, это объяснение приходится по душе, она кивает. — Можно я сяду? Канг пожимает плечами и кивает. Он снова открывает книгу и пытается читать. Почему-то присутствие девочки очень сильно отвлекает. Хочется расспросить её… о многом. Просто поговорить. — Я видел как ты вчера использовала на себе свою же технику, — начинает Канг. Девочка забавно шипит. — Не примени ты её, думаю, смогла бы побить своего… соперника? — последнее слово он произносит с вопросительной интонацией и приподнимает светлую бровь, как бы спрашивая, правильную ли он подобрал формулировку. — Да что ты вообще понимаешь? — фыркает девочка. Канг не понимает причину её недовольства — он же её похвалил! — Хочешь посмеяться — смейся, только я уже улучшила эту технику, и у меня есть ещё в запасе, учти. — Я и не собирался. Тем более, ещё и зажаренным заживо или запечённым мне быть не хочется. — Что за «ещё и»? — девочка смотрит на него с интересом. Канг хмурится. — Я из выпускного класса Момочи Забузы, — всё-таки отвечает он. Глаза и рот девочки округляются. Она смотрит на него с подозрением. — Да ну, говорят, он убил всех. — Выжило, по разным данным, от девяти до двенадцати человек. Троих или четверых смогли перевести в состояние искусственной комы, но они скончались в течение пяти-десяти дней. Один из пострадавших прошёл весь курс лечения и реабилитации, а также сохранил физические и психические качества, закончил Академию с младшим курсом, — Канг это читал в одном из отчётов, когда его допрашивали и перепроверяли ниндзя. — Их прогнали по урезанной программе, в полгода вместив полтора, чтобы к следующему году или через год они смогли получить чуунина и пойти на войну. — Им же по семь лет? — с неверием шепчет девочка. — По восемь-девять. Мне тоже девять. Скоро десять исполнится, — кивает Канг. Они какое-то время молчат. — Ты молодец. Так спокоен. Настоящий ниндзя. А мне ещё расти и расти. Мы через месяц сдаём экзамен на чуунина. И потом нас на войну отправят. Мне страшно. А ещё мне кажется, что не получим мы этих званий. Сам видел, что у нас в команде творится. — Получите. Все получают. Война же. Но даже если бы была не война, то получили бы. Ты бы вытянула их. Ты же сильная. Девочка улыбается и отводит взгляд. Снова краснеет. — А ты? Ты едешь домой, так? А твоя команда? — Нет у меня никакой команды. Весь курс и все преподаватели меня сумасшедшим считают. Чокнутым. Они думают, что я после… что я после… того случая совсем поехал головой и буду как… как Момочи Забуза, убивать всех без разбору, — Канг с удивлением понимает, что звук имени этого страшного человека спокойно растворяется в других звуках. За его спиной не оказывается демон и не обещает покарать за грехи. И даже с неба не падает Момочи и не убивает его. Это приносит некое облегчение. — Поэтому я пока не буду сдавать никакой экзамен. Я хочу через три месяца пойти в столицу — там есть школа ниндзя-медиков. Хочу там отучиться. Они ещё долго разговаривают. О своих целях, мечтах. О семье, друзьях. О ниндзя и мирных гражданах. Канг по капле выплёскивает из себя всё то, что в нём накопилось за месяцы после того, как он очнулся в тёмном помещении с горой трупов вокруг и в луже собственной крови. Это помогает легче дышать и почти не чувствовать фантомной боли в заживших ранах, в шрамах и рубцах. Это помогает жить и двигаться дальше. — Я, пожалуй, пойду, — Канг поднимается с влажной травы, закидывает книгу в рюкзак и кивает девочке. — Так внезапно, — девочка провожает его взглядом. — Канг-кун! — окликает она. — Меня, кстати, зовут Мей Теруми, — кричит она, потому что Канг успевает отойти на приличное расстояние. — Я запомню, Мей-чан. И не добавляй к моему имени суффикс — звучит по-идиотски. Я тебе напишу, — он замирает с занесённой для следующего шага ногой и снова оборачивается. — Постарайся выжить на экзамене и на войне, — серьёзно говорит он и уходит. «Если Мей-чан выживет, — думает он, — тогда я назову её своим другом после войны. Не сейчас. Ведь терять близких людей гораздо тяжелее, чем просто знакомых».