Путь ирьёнина

В родной деревеньке его встречают… Его даже не встречают. Он идёт по опустевшим улочкам к дому и не узнаёт родных мест. Лавочка, где одна небольшая, но дружная семья год назад продавала вкуснейшие сладости, закрыта, окна наспех заколочены досками, из щёлок не видно света. Большое для здешних мест двухэтажное кирпичное здание, в котором находятся школа и библиотека, погружено в тишину, хотя раньше тут разносился весёлый смех детей и неспешные переговоры взрослых. Канг замечает только пару ребятишек, которые забегают внутрь, нервно оглядываясь по сторонам. Канг от этой картины вздрагивает всем телом. Не желая больше смотреть на пустынные улицы, он бежит на скорости шиноби до дома. И это он хотел видеть вместо того городка, в котором познакомился с Мей? Такое же запустение, отчуждённость, страх детей и полную безнадёжность? В жилом квартале немного оживлённее. Туда-сюда по чистым улицам снуют тощие кошки и наглые птицы, дерущиеся из-за каждой крошки, найденной на земле. На скамейках сидят переговаривающиеся между собой старики, с нежностью глядящие на оживлённую ребятню. Канг несколько минут стоит у входа в квартал, наблюдая за этой картиной. Пустой нежилой квартал за его спиной забывается. Канг ступает на улочку и идёт медленно, оглядываясь по сторонам, находя знакомые лица. Крепкий мальчишка с молотком в одной руке и увесистой доской в другой — парень на два года старше Канга, он часто задирал в начальной школе малышей, за что получал по первое число от них всех, когда они собирались толпой. Девочка с сине-зелёными волосами, плетущая шляпу — первая детская любовь Канга, которую он всегда провожал до дома после уроков. Ссорящаяся семейная пара — мясник и его жена, милейшие люди. Канг и не замечает, как подходит к дому и толкает массивную дверь. Внутри на удивление тихо и, к его удовольствию, очень вкусно пахнет домашней едой. Он разувается на пороге и, не найдя своих тапочек, в носках проходит на кухню, где за столом сидит мать и тихо плачет. Канг роняет свою ношу — совсем небольшую сумку со скромными пожитками — и подбегает к матери, падает рядом с ней на колени. — Мама, мамочка, я дома. Что случилось? — он хочет задать тысячу глупых вопросов и утешить её, но в горле неприятно першит, поэтому он замолкает и отнимает руки матери от лица, заглядывает ей в глаза. — Канг, — не говорит — стонет. И с огромным удивлением разглядывает его, будто впервые видит своего сына. — Ты… ты вернулся? Канг пытается улыбнуться, но выходит у него только кривая ухмылка. — Я… да, я… дома? Канг ждёт объятий, расспросов, хоть чего-нибудь, какой-нибудь реакции, но мать просто сидит и судорожно сжимает его ладони в своих. — Почему у нас дверь нараспашку?! — громкий голос отца разносится по всему дому от входной двери. Мать ощутимо вздрагивает и отпускает руки Канга, поднимается со стула. — Канг дома, — отвечает она и подходит к плите, прячет взгляд. Отец заходит на кухню. Он смотрит на сына с явным презрением и отвращением. Канг не понимает и не хочет признавать, что родители его уже похоронили. Ещё тогда, в больнице. Похоронили заживо, выкорчевали из своих сердец и душ. Для них он теперь никто, обуза. Психически больной ребёнок с каким-нибудь посттравматическим синдромом, на которого без жалости и презрения не взглянешь. Но он же нормален! Адекватен. У него целая стопка справок об удовлетворительном психическом и физическом здоровье, протектор ниндзя и цель в жизни. Вот же он стоит перед ними. Говорит. Проявляет эмоции. Почему они его не видят? Почему для них существует только физическая оболочка с внутренним миром, который они себе сами придумали за эти месяцы? — Отец, здравствуйте. Я… дома. — Что? Сбежал? — Канг дёргается от этих слов. — Получил протектор и прибежал к мамке? Канг чувствует, как с него слетает та отчуждённость, безразличие и чувство нереальности всего происходящего, что наслаивались друг на друга с каждым часом после резни, укрывая его под собой от всего этого, давая привыкнуть к реальности, что преподнесли ему боги или судьба. Сейчас, в этот момент, всё это вымывается из него с каждым словом отца, обнажая чёткие и яркие эмоции: ярость и ненависть. — Не хочу… не желаю ничего такого слышать от вас, отец, — Канг с силой сжимает кулаки и смотрит в глаза отцу. — Вас не было там! — Замолчи, тебе слова не давали! — Мне не нужно вашего разрешения, чтобы говорить! Вы и сами не лучше меня. Когда всех призывали на войну, даже не шиноби, всех мужчин, вы не пошли, а меня туда отправляете! Вы сами струсили! Канг уклоняется от пощёчины. — Канг, дорогой, — мать смотрит на него со смесью страха и жалости. — Почему ты так общаешься с отцом? Раньше ты спокойно слушал его, дорогой. Мать тянет к нему руки, чтобы… чтобы что? Обнять? Утешить? Канг уходит в сторону. Ему не нужна эта жалость и утешение. Он не желает, чтобы с ним обращались как с неуравновешенным душевнобольным. — Я нормален, мама, отец. — Сынок… — Нет, мам, я знаю, о чём вы думаете. Но я нормален. И я вернулся сюда, чтобы через три месяца уйти в столицу. Там сейчас обучают будущих ирьёнинов. Мне нужно от вас письменное разрешение и чтобы через три месяца вы отвезли меня туда. К сожалению, я ещё несовершеннолетний, и вы за меня в ответе. Он сбегает в комнату, которая когда-то была его. Как ни странно, тут всё осталось на своих местах, тут даже прибрано. Мать точно ждала его возвращения, точнее того, кого она отправляла в Академию после последних каникул. А не его. Канг ложится на полу, даже не раскладывая татами, и закрывает глаза. Отец всегда говорил, что мужчинам не положено плакать. Ха! Отец много чего говорил и вбивал это в Канга в буквальном смысле этого слова. А сам к своим словам, видимо, ни разу не прислушался. Поэтому Канг решает, что сейчас можно поплакать. Никто же не видит. Можно… немного… спа-а-ать…

***

— Ну, вот и всё, тётушка, — Канг улыбается и спрыгивает с дерева, со стороны оценивая свою работу. — Что ты, Канг-кун, не стоило тратить свои силы на такую мелочь, — тётушка Като-сан, самая добродушная, по мнению Канга, женщина в их деревне, треплет его по волосам и протягивает небольшой свёрток. — Тебе. За хорошую работу. — Что вы, тётушка, — Канг слегка краснеет и отводит взгляд. — Да кто угодно мог бы повесить эти качели. — Но сделал-то это ты. А от этих ворчащих стариков да всегда занятых парней ничего не дождёшься. Всё говорят, мол, зачем эти качели, ребятне сейчас не развлекаться надо, а быть начеку. А я-то считаю, что война войной, но не всё же нам надобно сидеть тихонько по углам и дрожать от страха. Бери-бери. — В любом случае, тётушка, я это делал не за оплату, а так, — Канг неопределённо машет рукой, но принюхивается к свёртку. Пахнет какой-то выпечкой, аж слюнки текут! Мать ему за те две недели, что он тут живёт, ни разу ничего вкусного не готовила, а сам он не умеет. Научился бы. Да только отец запрещает переводить продукты. Выдаёт ему тщательно выверенные до грамма порции еды. — А любая работа достойна оплаты. Принимай, не обижай старушку. Ты тут очень много работаешь: то крышу кому-нибудь поможешь починить, то в пустую часть деревушки за материалами сходишь, то на поле. Все получают оплату, а ты — нет. Канг глубоко кланяется тётушке и принимает свёрток. — Не буду тебя задерживать. Ты же в школу на занятия ходишь? — Като-сан улыбается ему широко. — Да, в библиотеку. Большое спасибо, тётушка Като-сан! Канг, как бы ему ни хотелось попробовать выпечку, убирает свёрток в сумку и бежит к школе. Он недавно ел, не следует баловать себя очень сильно, лучше съесть дома, растянув удовольствие на несколько дней. В библиотеке его встречает Абэ-сенсей — учительница младших классов, которая заканчивает свою работу с младшими детишками ещё до обеда и всё оставшееся время сидит в библиотеке. Канг привычно здоровается с ней, берёт нужную книгу и садится за стол. Из-за дефицита пишущих принадлежностей и свитков Канг старается запомнить больше информации, но слишком сложные понятия и неясные слова он мелкими иероглифами записывает на бумагу, экономя место и чернила. Непонятные слова ему объясняет Абэ-сенсей. Но иногда и она не может расшифровать точно некоторые медицинские термины, поэтому Канг оставляет немного места после слова и по окончании занятий спешит в соседнюю деревню, где есть медпункт. Там он выспрашивает у врачей значения слов. Ему показывают разные препараты и оборудование, коих не очень-то и много, а также рассказывают об интересных случаях из медицинской практики. Совсем изредка Канг помогает персоналу с перевязками, раздачей лекарств, дезинфекцией и стерилизацией оборудования. Даже самое скучное занятие — изготовление перевязочного материала — Канг пытается выполнять сверхкачественно. — Абэ-сенсей, — на выходе из школы окликает женщину Канг. — Что такое, Канг-кун? — учительница мягко смотрит на него и нежно улыбается, поглаживая свой живот. Канг разворачивает свой свёрток и протягивает несколько булочек учительнице. — Мне сегодня их дала тётушка Като-сан. Она сказала, что это оплата за мой труд. А это вам. Оплата за ваш труд. За то, что вы помогаете мне и сидите даже до позднего вечера со мной в библиотеке… — Спасибо, Канг-кун, — учительница мягко улыбается. — Не стоит. Тебе их дала Като-сан. — А разве, когда люди получают деньги за свою работу, они ими потом не расплачиваются с другими? Учительница мягко смеётся: — Приравнивать еду к деньгам? Только дети такое могут. — Да и вам надо больше кушать, разве нет? — Канг смущённо улыбается. — Вы же… У вас же, ну… ребёночек будет? Абэ-сан гладит свой животик и блаженно прищуривается. С лёгким поклоном берёт угощение. — Канг-кун, ты вырастешь хорошим человеком. — Шиноби не могут быть хорошими. — Ни один человек не может быть абсолютно чистым и святым. Не стоит шиноби причислять к отдельной категории людей. Ты будешь хорошим человеком. Только выдержи всё, что пошлёт тебе мироздание.

***

Его выходят провожать почти всей деревней. Тётушка Като-сан быстро и аккуратно, чтобы отец не заметил, суёт ему в руки свёрток с пирогом и лукаво прищуривается. Абэ-сан целует его в лоб, как родного сына, и благословляет на быструю и лёгкую дорогу. Мать с непониманием оглядывает всю эту толпу, быстро выдаёт ему кое-какой еды и желает удачи в пути. Она смотрит на него уже не с жалостью — с испугом. Кангу уже почти наплевать на её отношение к нему. Почти. Вот только чувство, что его дом навсегда для него потерян, не даёт покоя. Отец сидит на козлах с невозмутимым видом, пытается поторопить Канга с прощаниями. Наконец-то Канг садится в повозку и широко улыбается всем этим людям. Улыбается не так как раньше, потому что раньше у него теперь нет. Улыбается так, как может и умеет сейчас. И видит десятки улыбок в ответ. Он, когда уже деревня пропадает из виду, всё ещё продолжает смотреть вдаль и улыбаться. И впитывать в себя последние капли этого уходящего чувства радости. Он теперь будет жить полной жизнью — так он решает. Показывать свои чувства и эмоции, несмотря на то, что он шиноби. Ему плевать на все эти правила, связанные с подавлением чувств и становлением машин для убийств. Он потерял как минимум пятерых друзей, как максимум — сотню товарищей, с которыми проводил последние три года вместе, даже не зная, какие у них были цели — настоящие цели, что у них были за мечты — самые обыкновенные детские мечты, наверное, но о них бы хотелось услышать. Даже если он перегорит за несколько месяцев или, в лучшем случае, лет, он постарается не пожалеть об этом. — Не забудь подписать согласие на моё проживание на территории школы и на выезды за её пределы на практические занятия, — оборачивается к отцу и холодно приказывает ему.