Путь ирьёнина

Брызги крови. Стон лежащего на полу мальчишки и спокойная усмешка на лице другого. Он с полным безразличием во взгляде рассматривает окровавленный карандаш в своей руке и парня, глядящего на него с ненавистью. Парня, который старше него на четыре года, который валяется у него в ногах. — Я же просил вас. Не надо ко мне лезть. Не надо портить мои вещи. Вы же сами знаете, семпай, с каким трудом они здесь достаются. Я прошу ещё раз. Пожалуйста. — Пошёл ты, гадёныш! — мальчишка поднимается с пола и уходит к дверям — спиной вперёд, не спуская с того, кто дал ему отпор, взгляда. — Ты ещё за это заплатишь, Тони. Тони улыбается во всю ширину своего рта настолько дружелюбно, насколько может. А в глазах его плещется безразличие.

***

— Азуми-чан, Кудзира-кун, — трое старцев останавливаются возле небольшого уютного домика почти в самом конце квартала Хошигаки и с лёгкими полуулыбками принимают приветствия от хозяев этого дома — супружеской пары. — Добрый день, старейшины, — откликается высокий мускулистый мужчина, улыбаясь острозубым ртом гостям. — Что-то я не наблюдаю вашего сына, — прищуривается один из гостей, налысо бритый мужчина в монашеских одеждах. — У вас гости, помимо нас? — тут же меняет тему разговора он. Азуми тонко улыбается, прикрывая нижнюю половину лица широким рукавом красивого кимоно, и переводит взгляд на мужа, который не скрывает какой-то торжествующей улыбки. — Старейшины, зачем все эти формальности. Все мы знаем, что вы сюда пришли для проверки моего сына. И какая разница, есть ли у нас гости или нет. Прошу, проходите в дом. Старейшины хмуро переглядываются между собой. — Ты и твоя жена, Кудзира-кун, ведёте себя слишком самоуверенно и спокойно. Неужели надеетесь, что Кисаме-кун пройдёт проверку и вы останетесь в клане? — спрашивает с виду самый взрослый и мудрый старейшина. — Мы уверены в этом, — улыбка мужчины становится ещё и наглой, а глаза светятся азартом, а также желанием защищать своё, если что-то пойдёт не так. — Кисаме для своих трёх лет очень способный парень, уверяю вас. — Лучше один раз увидеть, — изрекает старейшина-монах и первым ступает к дому. Азуми выдаёт каждому из гостей по паре тапочек при входе в дом и приглашает их в гостиную. Небольшой стол накрыт на шесть человек, и, кроме них, в комнате никого не обнаруживается. — А где же ваши гости? — с изумлением спрашивает монах. — Вы ошиблись, что у нас кто-то есть, — отвечает Азуми и снова улыбается. — Вы — наши единственные гости сегодня. Старейшины пристально вглядываются в глаза супружеской пары и не видят ни капли лжи или лукавства в них. — В таком случае, чью неимоверно сильную чакру мы чувствуем? — ища подвох, задаёт вопрос старший гость и тут же оборачивается к дверному проёму, почувствовав там что-то очень мощное. Ребёнок. За его спиной стоит маленький мальчик с бледно-голубой кожей и синими волосами. И от этого ребёнка исходит настоящая мощь. — Кисаме-кун, будь хорошим мальчиком, поздоровайся с нашими гостями, — просит Азуми сына.

***

— Получил, гадёныш? — ещё один пинок, в лицо, которое он не успевает защитить. Тони сплёвывает вязкую тёмно-розовую жижу на пол, а вместе с ней — и зуб. Больно. Но он даже не зажмуривается и не морщится, только усмехается и поднимает взгляд на троих парней, что смотрят на него сверху вниз. — Ага, впервые за три года пребывания тут, и то, когда вы вместе собрались, — он их дразнит, даже показывает язык. Закрывает грудь руками и сжимает зубы от боли. Ни ненависти, ни раздражения, ни даже чувства удовлетворения, что он их всё-таки достал. Он чувствует ничто. И это ничто пугает. Он чувствует ничто и страх. В какой-то момент перед глазами всё плывёт, до ушей почти не доносится ни звука, и дыхание вырывается из груди прерывисто. — Неужели я иду к тебе, мама? — шепчет еле слышно и улыбается впервые за три года по-настоящему.

***

— Кисаме-кун, — Азуми легко улыбается, подходя к тренировочной площадке. — Почему ты не выходишь за пределы клана? — Ты снова, мам, — раздражённо шипит на неё мальчик и бросает веер сюрикенов в дерево, попадая лишь меньшей частью из них в цель. — Ты же знаешь, что я волнуюсь. Ты так и не нашёл себе не то, что друзей, даже товарищей. Ни в клане, ни за его пределами, — Азуми задумчиво рассматривает результат броска и подходит к Кисаме на расстояние вытянутой руки. — Ты быстро теряешь концентрацию, тебя легко вывести из душевного равновесия, — она качает головой. — И ты снова давишь. Кисаме-кун. Скрывай чакру. Мальчик лишь цокает и идёт подбирать оружие. — Вот поэтому у меня и нет товарищей в клане. Из-за чакры, — он крутит в руках кунай и убирает его в подсумок, копается в земле, опустив голову. Азуми в недовольстве поджимает губы: — Смотри на меня, Кисаме-кун, когда говоришь со мной. Он вынужден встать и поднять голову. Пытается отвести хотя бы взгляд, но его тут же пресекают. Он ненавидит это. Когда кто-то видит, что он расстроен, или растерян, или по-настоящему раздражён, или весел. Особенно он ненавидит, когда родители читают его, как открытую книгу. Это делает его уязвимым. Он не желает быть уязвимым. — А вне клана всё ещё хуже, мам. Да ты же сама знаешь! Здесь нас ненавидят и боятся! — он заводится мгновенно, вызывая очередную улыбку у своей матери. Она, конечно, никогда не скажет ему этого, но её сын слишком предсказуем для тех, кто его хорошо знает. Такой забавный. — Можно попробовать изменить это отношение… — Да кому это нужно! — рычит мальчик и срывается с места, убегая в дом. И всё-таки её сыну очень одиноко. Видеть, как другие играют и тренируются друг с другом, вместе готовятся стать шиноби, устраивают между собой соревнования и делятся мечтами и секретами, и не иметь возможности жить так же.

***

Общежитие ему напоминает детский дом: общая на несколько человек комната, риск быть обворованным, управляющим на тебя наплевать, пока не нарушено спокойствие жильцов и кое-какие скудные правила, еда в столовой отвратительная. Тони даже чувствует себя удовлетворённым. Он, конечно, не консерватор, но привычная обстановка настраивает на более спокойный лад. Его жизнь круто меняется: он поступает в Академию Шиноби, переезжает в Киригакуре и в свои шесть с половиной лет живёт почти один, без какого-либо присмотра. Тони смотрит на своё отражение в треснувшем зеркале и приглаживает складочки на не совсем новой, но аккуратно заштопанной футболке, и взлохмачивает волосы. Улыбается своему отражению, будто регулируя улыбку и выбирая из всех гримас ту, что расположит к нему других людей. И выходит с этой, будто приклеенной, улыбкой из комнаты. Дорога до Академии занимает двадцать минут спокойным шагом. Церемония поступления ещё не началась, а на площади собралось уже больше сотни людей: будущие ученики, их родственники, шиноби деревни и преподаватели. Когда на крыше Академии появляется Мизукаге, разговоры разом стихают и все люди смотрят на него. Каге призывает, чтобы дети в Академии хорошо учились и после стали опорой государства, даймё и Мизукаге. Тони даже не вслушивается в эту патриотическую чушь, а рассматривает тех, с кем ему придётся учиться. К своему удовольствию, он не замечает никого, кто был с ним в детском доме. Взгляд цепляется за тех ребят, которые стоят в кругу семьи, которых поддерживают и в которых верят. Впервые за три года он чувствует, кроме ничего и страха, что-то другое, что он не может сам описать. Тянущее чувство где-то внутри, просящееся наружу диким криком и желанием разрушить всё то, что он сейчас видит. Желание, чтобы у него было так же: семья, друзья, поддержка, любовь. А если у него этого не будет, то желание, чтобы это всё пропало у других.

***

Кисаме ни перед кем и никогда этого не признает, но ему нравится Академия тем, что здесь есть люди, которые не шарахаются от него в разные стороны, а спокойно с ним общаются, соревнуются, отстаивают свою точку зрения. Другом ни он, ни его никто не называет, но какие-никакие приятельские отношения есть. Кисаме не спеша открывает входную дверь и тут же уклоняется от куная. Спиной к нему стоит щуплый бледный мальчишка в мешковатой одежде, а перед ним — крупный парень с побагровевшим лицом. — Ещё раз к ней подойдешь, — задыхаясь от гнева рычит крепыш, — я тебя калекой сделаю. — Попрошу заметить, — с полнейшим безразличием в голосе отвечает ему бледный мальчишка, — что я ни разу к ней не подходил. Это она ко мне подбегала. Может, дело в том, что я обаятельней тебя? Последнюю фразу любой человек сказал бы с вызовом или издёвкой. Этот же мальчишка проговорил фразу скучающим, даже каким-то отстранённым тоном. — Вы, придурки, брысь от моей комнаты! — подаёт голос Кисаме, запирая дверь. — Устраивайте свои разборки на своей территории. Лениво кидает кунай в большого парня и спокойно спускается вниз по лестнице. — Спасибо? — долетает до его слуха безэмоциональный вопрос бледного мальчишки. Вопрос. Будто он не уверен в том, что именно это слово стоит применять. Кисаме не обращая на него внимания, выходит из общежития и направляется к Академии. За ним идут по пятам. Чуть ли не след в след. Это раздражает. — Ты бесишь! — рычит Кисаме через плечо. — Какого Рикудо ты за мной идёшь? — У тебя мания величия, — отвечают ему. — Мне просто в ту же сторону. И это мой обычный темп ходьбы. Не нравится — либо иди быстрее, либо медленнее, либо другой дорогой. Мальчишка его неимоверно бесит, но Кисаме ничего не отвечает и идёт, как шёл. Так они добредают до Академии, где расходятся каждый в свою аудиторию.

***

— Ты самоубийца? — насмешливый голос достигает ушей Тони, когда тот пинает уже бессознательное тело одного из одноклассников. — С чего ты взял? — он не удивляется и даже не пугается, хотя только сейчас замечает человека, сидящего на дереве. — Если не самоубийца, значит, скандалист и любитель подраться. — Тебя бросает из крайности в крайность. Тони кривит губы в усмешке. На его собеседника это не действует. Будто он знает, что Тони — ничто и в нём нет ничего. — Ты бесишь, — просто отзывается мальчик и спрыгивает с дерева. Сине-фиолетовая кожа, акулий оскал и деревянный меч за спиной. Тони вспоминает его. Они встречались неделю назад. Тогда к Тони пристал парень из параллельного класса, который решил, что Тони увёл у него подружку. На самом деле Тони ничего, собственно, и не делал, просто ходил и улыбался. — С чего бы? Я тебе ничего не сделал. — Ты бесишь, — повторяет мальчик и хватает Тони за грудки, встряхивает его. — Бесишь своим тупым существованием. Просто сдохни! Его бросают на землю и наносят несколько точных ударов, выбивающих воздух из лёгких. Тони хрипит и улыбается. По-настоящему улыбается. Снова на волосок от смерти. Снова рядом с ней, с мамой. — Какого Ками ты улыбаешься? — кричит на него парень и смотрит ему в глаза. Тони не знает, что он в них видит, но мальчик злится ещё больше. — Чему ты радуешься?! Почему ты не защищаешься?! — он кричит Тони прямо в лицо. — Голос так сорвёшь. Я слабее тебя. Нет смысла защищаться. — Просто так сдохнешь, потому что ты мне не понравился? И не убежишь, и не позовёшь на помощь? — Звать кого-то бессмысленно: мне никто не поможет. А убегать, — Тони перестаёт улыбаться и снова чувствует ничто, — убегают трусы, слабаки и предатели. Мальчишка отпихивает Тони от себя, громко фыркает и уходит. Снова ничего не получилось, кажется, Тони чувствует разочарование.

***

Кисаме не понимает, что на него тогда нашло. Какая ему вообще разница, что случится с этим недоразумением, по ошибке называющимся человеком? Почему раздражает его безразличие? Кисаме часто видит этого парня в Академии. Он постоянно нарывается: так или иначе. Многие уже каждое его действие, даже само его существование воспринимают как вызов или что-то в таком роде. Этот парень улыбался, рассчитывая, что его убьют. Что могло случиться с шестилетним мальчиком, чтобы он радовался своей смерти и рассуждал о том, что убегать и спасаться — признак трусости? Кисаме совершенно точно не хочет об этом размышлять. Но рассуждает. Весь вечер, часть ночи и утро перед Академией. Когда в Академии он встречает этого мальчишку, то раздражается от его абсолютно фальшивой улыбки, с которой тот общается с одноклассницами. Раздражается, когда, посмотрев в окно видит, как этого мальчишку избивает другой, что учитель на это не обращает никакого внимания. Он в бешенстве от голоса, произносящего язвительные фразы скучающим тоном. Кисаме уже не пытается разобраться в том, почему он так остро реагирует на это всё, но он хочет знать, что случилось с этим парнем и как ему можно помочь. Выходя на вечернюю прогулку, Кисаме не может открыть дверь. Это получается с третьей попытки, вместе с дверью отодвигалось что-то, что подпирало её. Выглянув из комнаты, Кисаме тяжело вздыхает. На полу лежит окровавленное тело того мальчишки. Проверяет его пульс и дыхание. Убедившись, что он жив, затаскивает к себе в комнату. — Ну что за придурок! — бурчит себе под нос, доставая аптечку из шкафа. — Точно самоубийца. — А тебе-то какое дело? — отзывается тело. — Умер бы я, а ты бы дальше пошёл. — Чтобы потом все думали, что я убил? — Кисаме льёт перекись на раны, даже не удосуживаясь предупредить о том, что он начинает обработку. — Моему клану и так хватает баек о жестокости и проблем, связанных с этим. Сиди и не дёргайся. Придурок.

***

Тони не замечает, как привязывается к Кисаме. Язвительное, вечно раздражённое, не понимающее его колких фраз существо становится… становится ему кем-то очень родным. Тони впервые за три года приобретает друга. Это для него становится открытием, как и то, что он начинает что-то чувствовать, кроме страха перед своим почти полным безразличием. Буквально неделю назад он был никем и чувствовал ничто, а сейчас может даже искренне улыбнуться. Не то, что бы его никто не пытался понять. Да, его били, пытались задеть за живое, издевались над ним. Но и были такие люди, которые хотели с ним подружиться, пообщаться. Девчонки в Академии даже создали фан-клуб. С ним в классе учится девочка, которой он нравится: милая и добродушная. Тони не понимает, что она забыла в Академии ниндзя, где на выпуском экзамене ей придётся убивать или умирать самой. Йоко-чан постоянно пытается пообщаться с ним, узнать, понять, но… да, вот оно самое, что отличает Кисаме от других. У Кисаме нет авторитетов, кроме родителей, которым на самом деле не важно, с кем общается их сын, которые рады любому новому знакомству, что заведёт Кисаме. У остальных есть кто-то, кто либо недолюбливает его, Тони, либо презирает, либо просто не хочет, чтобы с ним общались. У Йоко-чан — её сестра-близнец из параллельного класса — Юко-чан, которая ставит себя выше многих и которая думает, что общаться с детдомовским — последнее дело. Для Кисаме не существует ни рангов, ни положения, ни социального статуса. У него в голове какая-то собственная иерархия, по которой он распределяет людей, с которыми может сойтись и подружиться. Тони рад, что он оказывается в этой иерархии на том месте, на котором у Кисаме находятся друзья и близкие люди. — Всё хотел спросить… — подаёт голос Тони, когда они сидят в комнате Кисаме. — В тебе ко всем твоим эмоциям проснулось любопытство? — хмыкает Кисаме, отвлекаясь от заточки куная. — …кто эта женщина? — не обращает внимания на колкость Тони. — На фотографии. С… обычной внешностью. На тумбе в комнате Кисаме стоит маленькая фоторамка, на ней запечатлены он сам, мужчина, которого Тони идентифицировал как отца. И две женщины. Одна — «рыбьей» внешности, как и многие в клане Хошигаки, Тони решает, что это мать Кисаме. А вторая — обычная, с тёмными волосами, бледной кожей, округлым лицом и милой улыбкой. — Моя мать, — отзывается Кисаме. — Нет, я про ту, что с тёмными волосами. — Это моя мать, — рычит Кисаме. — Подожди. Что? — Я слышу в твоём голосе удивление? — В вашем клане разве разрешены браки не между соклановцами? — снова игнорирует шпильку в свою сторону Тони. — То есть… разве у вас потом не… убивают всю семью? Кисаме резко поднимается со своего места и хватает Тони за шиворот. — Не распускай такие нелепые и тупые слухи о моём клане! Кисаме взбешён, по-настоящему взбешён. Тони боится, и даже понимает, что это не страх перед тем, что его друг может его убить, а из-за того, что его оставят в живых, но он потеряет друга. — Успокойся. Я… не имел ввиду ничего плохого. Просто слышал и читал. Поэтому и спрашиваю… а не утверждаю. Кисаме сверлит его недоверчивым взглядом, но всё-таки отпускает и фыркает с недовольством. Скрещивает руки на груди — закрывается, как может. — Больше читай всякое дерьмо и слушай всяких придурков. И не такое найдёшь. Тони с облегчением вздыхает: его не собираются бросать. — Чтобы в следующий раз не доводил меня своим идиотизмом, я тебе, так уж и быть, всё объясню. Не знаю, какие байки ходят о нашем клане в стране, но… мы не монстры. Может, для вас мы и и кажемся чудовищами не только из-за внешнего вида, но и из-за замкнутости, но это не так. Не буду пересказывать историю нашего клана, потом почитаешь, я попрошу отца прислать свитки. Но если в общих чертах, то с нами постоянно кто-то воевал. Естественно, мы стали агрессивными и не пускаем на свою территорию чужаков, а ещё мы стараемся укрепить клан настолько, насколько это вообще возможно. Наш клан априори сильный. А смешение крови может привести к ослаблению нашего генома. Короче, наши не любят, когда кто-то приводит на нашу территорию чужака, да ещё и имеет от него детей. В таких случаях эту семью проверяют. Точнее, их ребёнка. Когда ребёнку исполняется три года, собирается совет старейшин и проверяет его на кеккей генкай, скорость, ловкость, силу и многое другое. Смотрят, насколько ребёнок подходит клану. Если ребёнок не проходит проверку, то… семью просто отводят в один из Храмов Воды и постригают в монахи: и женщину, и мужчину, и их ребёнка, последнего, конечно, после его совершеннолетия. Никаких убийств. Мы не звери. — Монашеский постриг? И всё? Прости, то есть… да уж, так всё переврать… — Есть, конечно, такие, кто знает, что при смешении крови не получится гений или что-то вроде этого… Они просто отрекаются от клана, от его имени, от его защиты. Их знания о клане запечатывают. И они становятся свободными. Просто… умирают для всего клана. А если вдруг в монастыре постриженные нарушают обеты, то их просто-напросто кастрируют или стерилизуют. — Жестоко… — Ничего подобного. Каждый в клане об этом знает. Это их осознанный выбор. — Как ты прошёл проверку? — Ты чувствуешь мою чакру? Им хватило только этого, чтобы удостовериться, что клан от моего рождения ничего не потеряет, а, наоборот, приобретёт. — Это здорово… ну, когда есть семья, клан. Кто-нибудь. Знаешь, как я оказался в детском доме и сломался? Такая мелочь. Отец в очередной раз напился и избил мою маму. А потом спустил её с лестницы. Прямо мне под ноги. Испугался, что я расскажу кому-нибудь из деревенских. А я тогда и не понял, что мама умерла. Пытался ей помочь. Он побежал вниз по этой проклятой лестнице и… споткнулся. Просто взял и споткнулся и упал прям на тело мамы. Со свёрнутой шеей. Самая дурацкая смерть.

***

Дни потекли обычно, но в то же время с изменениями. Кисаме становится спокойнее, потому что раздражающих факторов становится всё больше, а сил и времени на всё это отвечать и с каждым разбираться — меньше. Тони становится более эмоциональным, если он что-то чувствует, то сразу или почти сразу старается идентифицировать это: спрашивает у Кисаме или Йоко-чан. С последней оба мальчика сближаются. Теперь они всё чаще проводят время втроём: обедают на перерывах вместе, делают домашние задания, тренируются, спорят, отбиваются от недоброжелателей. Никто из них не замечает, как пролетают три с половиной года учёбы. И никто из них не заостряет внимание на выпускном экзамене, что ждёт их впереди. Счастливые дни заканчиваются за неделю до экзамена, когда учителя объявляют о нём. В Академии обстановка меняется кардинально. Студенты их потока закрываются в себе. Будто каждого человека подменяют. Дети, которые ещё недавно вместе шутили и спорили, бесились и учились, отдаляются друг от друга или начинают враждовать. В день экзамена никто из их троицы не говорит ни слова друг другу: они идут в Академию вместе, они сдают письменную часть, разогреваются перед боями. За десять минут до начала Кисаме подаёт голос: — Если я встречусь с кем-то из вас, то я сделаю всё, чтобы выиграть. Тони чувствует, что Хошигаки эти слова даются с огромным трудом и что, возможно, он к этому решению шёл все эти три года, поэтому не осуждает друга за мнимое хладнокровие, а лишь улыбается ему. — Я гадать не буду. Как получится, так получится, — отвечает ему Йоко. — Но буду надеяться, что ничего такого не будет и нам попадутся… другие люди. Тони лишь хмыкает и думает, что вряд ли им дадут такую возможность. Скорее всего, экзаменаторы сделают так, чтобы ученики, которые хорошо общались, встретились друг с другом в бою, чтобы убить друг друга или не пройти проверку. Их заводят в большой тренировочный зал и вызывают попарно. Тони с ужасом понимает, что не ошибся, те, кто был хорошо знаком: друзья, приятели, товарищи, родственники, их ставят так, чтобы они убили или были убиты друг другом. Тони видит отчаянье, чувствует страх, замечает слёзы на лицах будущих шиноби. И почти пропускает тот момент, когда его вызывают. Он на почти негнущихся ногах выходит вперёд и встаёт в стойку. Медленно поднимает взгляд… и не может поверить. — Йоко-чан? — шепчет одними губами и сжимает кулаки до боли. Девочка перед ним так же растеряна, но она уже держит в руках веер сюрикенов и несколько сенбонов. Она решает сражаться до самого конца. Тони видит эту решимость. И отпускает себя. Будь что будет. Надо вспомнить, как отрекаться от эмоций и чувств и бросаться вперёд на соперника. Сталь встречается со сталью. Крик отчаянья. Тони отбрасывает назад. Он падает. Падать нельзя — умрёшь! Удерживается на ногах и уходит от удара. Отбегает в сторону. Бросает сюрикен, кунай, сюрикен. Все его атаки отбивают. Он прыгает и бьёт ногой. Неудачно. В руку впиваются сенбоны, попадая в нужные точки, парализуя её. Он отбивает веер сюрикенов. Кидает взрывающуюся печать. Вытаскивает из руки сенбоны. Отправляет их обратно — к их хозяйке. И нападает с градом ударов. Быстро и мощно бьёт по маленькому, но сильному телу Йоко-чан, которая отчаянно защищается. Девочка ослабевает и замедляется, пропуская удар за ударом. Тони ускоряется и бьёт точнее и сильнее. Вытаскивает кунай. И с диким криком, наносит точный удар. Кунай с сопротивлением проталкивается через кости и мышцы в грудную клетку девочки, пока не достигает её сердца. Тони смотрит прямо в её глаза. И не может поверить. Он только что сделал это. Он убил друга. Он не может сдержать эмоций, поэтому быстро скрывается в толпе учеников и бежит в туалет. Его там рвёт желчью и остатками позднего ужина. По лицу ползут слёзы, щипая царапины, полученные в схватке, из горла вырывается дикий вой и надрывный кашель. Кажется, ему ещё никогда не было так плохо. Через какое-то время он понимает, что не один в комнате и заглядывает в зеркало. В нём отражается слегка растерянный, потрёпанный и перемазанный в крови Кисаме. Когда он понимает, что Тони его заметил, то кладёт окровавленную ладонь ему на плечо. — Она знала, на что идёт. Я видел, как она сражалась. Она… была… счастлива, что ты не стал её жалеть и… бился с ней как с равной. Ты… хороший друг. — Ты свихнулся? Я её убил. — Ты хороший друг. Заткнись, вытри сопли и пойдём. Скоро это всё закончится. Объявят результаты. Тони понимает, что Кисаме сейчас тоже тяжело, наверное, даже тяжелее, чем ему самому: он видел их бой и волновался за каждого из них, а теперь он должен смириться со смертью Йоко-чан и продолжить общаться с Тони, и он сам только что убил кого-то, кого хорошо знал. — Как прошёл твой бой? — Мне попался мой одноклассник, с которым я неплохо общался. Никак не хотел умирать. Поэтому и крови много, — почти спокойно и равнодушно сообщает Кисаме. Тони не ведётся на это мнимое спокойствие друга, но ничего не говорит.

***

— Зовите меня Накаяма-сенсей. С сегодняшнего дня я буду заниматься вами. С этого момента я ваш отец, брат, дед, друг, боевой товарищ и человек, который вобьёт в ваши головы, как обязан себя вести шиноби. Так как вас всего двое, то ближайший экзамен на чуунина пройдёт без вас, что, по моему мнению, очень хорошо. Я успею вбить в ваши головы то, что нужно вбить в головы геннинов перед тем, как они получат новое звание. Кисаме скептически оглядывает старика перед ними и делает свой вывод: «Бахвалящийся старый дурак». Тони пытается сдержать смех и думает: «Придётся успокаивать Кисаме и отговаривать его от резких выпадов в сторону сенсея».