Путь ирьёнина

Канга уже через месяц тошнит от всего этого. Препараты за стёклами колб уже через неделю не вызывают рвотных позывов, но до сих пор кажутся омерзительными. Он с закрытыми глазами может пройтись вдоль аккуратных полочек с ними и назвать каждый: лёгкие здорового человека, печень человека с вирусным гепатитом, мозг новорожденного младенца, здоровый эмбрион. И ещё сотни органов, тканей, младенцев. А вот и чашки Петри с высеянными колониями различных бактерий. В соседних комнатах — обширная библиотека и уже так же вызывающие если и не тошноту, то желание побиться головой о стол книги: анатомия, физиология, биохимия, гистология, паразитология, цитология, религиоведение, фармакология. Тысячи или даже миллионы книг, датированные разными годами, напечатанные в различных издательствах мира, а некоторые - написанные от руки. Кангу иногда кажется, что он сходит с ума, всё чаще его одолевают приступы беспричинной ярости либо хандры. Он гниёт тут заживо. Среди трупов. Трупы — отдельная тема. Через его руки прошли сотни погибших людей. Он теперь в полной мере понимает, что даже вне войн и открытых боевых действий люди умирают очень часто. Болезни, опасные миссии, несчастные случаи, старость. Единственное, что отвлекает его от всего этого — миссии. Пусть даже это просто выгул собак или стрижка газонов. Это те самые моменты, где он ощущает себя важным и нужным. Но больше всего его радуют миссии, где необходимо проявить навыки ирьёнина. А ещё у него есть Шоу, который будто бы понимает всё-всё, что ему говорит Канг, только иногда вредничает. — Снова ты здесь, мелочь глупая? — иронично спрашивает Окада-сан, садясь на стул рядом. Канг кусает губу и переходит к чтению очередной истории, в которой описывается одна из самых отвратительных религий — Джашинизм. Отвратительная, зато подходящая к его изысканиям, которыми он занимается. — Чем на этот раз себя мучаешь? — Окада-сан уже привык к тому, что Канг ему не отвечает, поэтому просто берёт в руки книгу, читает её заголовок и возвращает обратно, неприязненно кривясь. — Какая гадость. Знавал я одного парня, увлекающегося этой религией. Ни к чему хорошему это его не привело. Во время обряда посвящения он просто самоубился, так и не вернувшись к жизни. Болван. Даже больший, чем ты. Канг закрывает уши ладонями, морщась от боли в локтевых сгибах, и пытается углубиться в чтение и свои расчёты. Какая разница, кто там сглупил. Он же не собирается принимать какую-либо религию, ему просто необходимо вычитать тут всё, найти что-нибудь, что ему поможет в его изысканиях. — Глупостями ты занимаешься, — зевает Окада-сан. — Вам работать не надо? — огрызается Канг. — Обед же, — мужчина поднимается со стула. — И всё-таки, Канг, остановись. Подумай о себе. Не твоё это. Да и можно раскопать нечто такое, после чего и жить не захочется. Канг в очередной раз отмахивается от нравоучений наставника. В локтевом сгибе вновь появляется ноющая боль. Позавчера один из его соседей по комнате пожаловался на то, что почти не умеет ставить периферические катетеры, а Канг ляпнул, что за пять купонов на обед позволит тому потренироваться на своих руках. Так и не преуспев в понимании религий, основанных на жертвоприношениях, Канг выходит из библиотеки совсем понурый. И снова не совсем приятная рутинная работа: заполнить документы, вымыть пол, занести труп, продезинфицировать каталку, сдать грязное бельё. В очередной раз выйдя из отделения, он наталкивается на Нису. Милая девушка, как и он, отрабатывающая свой долг в отделении реанимации. Если честно, то Канг вообще не понимает, как она забрела в медицину, да ещё и ирьёнином стала, в таком тяжёлом отделении. — Ох, Канг-кун! — Ниса быстро кланяется и совершенно очаровательно краснеет — обычная её реакция на его появление. — Я только что с почты, для тебя я тоже письма видела. — Спасибо, — Канг ловит её за руку, когда она пытается проскользнуть дальше, — кстати, как там тот мужчина? — Н-нормально, — буквально взвизгивает девушка, вырывается и убегает. Канг только усмехается. Чудная девчонка. Познакомились они тоже при довольно странных обстоятельствах. Канг уже заканчивал смену и отправился сдавать бельё в стирку, когда возле реанимации столкнулся с плачущей Нисой. У девушки тогда действительно была истерика, хотя, узнав о проблеме, Канг так и не понял, с чего бы так можно было убиваться. Поинтересовавшись, что происходит, в ответ лишь получил бессвязные объяснения. «Пойдём, ты мне покажешь, что не так», — всё-таки предложил Канг. В общей палате на десять человек Ниса подвела его к одному из пациентов и, вытирая слёзы, снова попыталась объяснить: «Катетер ему поставить надо. Я пытаюсь, а у него там… ну… А он ещё и глумится». Мужчина, растерянный и виновато улыбающийся, лишь вяло покачал головой. Проблема была проста: девушка пыталась поставить мочевой катетер, у мужчины началась эрекция, и вышло то, что вышло. Стараясь не смеяться, Канг попросил перчатки и сам поставил этот несчастный катетер. Канг заходит на почту уже в приподнятом настроении. Воспоминания о забавных, странных и нелепых ситуациях, в которые он попадал за этот месяц, помогают быстро завершить работу в стенах патологоанатомического отделения и сдать смену. На почте, как обычно, его встречает улыбчивая полная женщина — Веики-сан. — Канг-кун, тебе очередное письмо, — Веики-сан широко улыбается. — Видно, у тебя много друзей и знакомых, которые не забывают о тебе. Да и ты часто письма шлёшь. Такой милый мальчик. Не то, что мой сын. Тот постоянно в себе и ладно бы делом каким занимался, так ничего особо не делает. Ума не приложу, как мне с ним быть. Ох, прости-прости, вот, распишись в бланке на получение и забирай письмо. — Благодарю, Веики-сан, — улыбается Канг и забирает конверт, тут же читая адрес на нём и улыбаясь ещё шире. Письмо от Абэ-сан и Като-сан. Он сразу вскрывает конверт и садится на скамейку возле почты, приступая к чтению. Ему пишут слова поддержки, надеются на встречу с ним, на его знакомство с Фа Кангом — маленьким сыном Абэ-сан. Като-сан в письме обещает к его приезду испечь самые лучшие и самые вкусные пироги. Абэ-сан готова предоставить ему любые книги из школьной библиотеки для чтения. У Канга к середине письма возникает стойкое ощущение того, что его мягко, но настойчиво подготавливают к чему-то плохому, к чему-то, что ему не понравится или сильно огорчит. Почему они пишут так, будто они в скором времени встретятся? Канг вчитывается в ободряющие строки, но уже не улыбается им. Дочитав почти до конца, он немного расслабляется, решив, что у него просто разыгралось воображение и плохое предчувствие на почве длительного пребывания среди мертвецов и книг о них и о религии. Только появившаяся вновь на губах улыбка угасает почти сразу же. Строка: «вообще-то, у нас тоже всё не настолько хорошо, как мы хотели бы тебе показать», — выбивает у него почву из-под ног. Абэ-сан и Като-сан никогда раньше не писали ему о каких бы то ни было проблемах, значит, случилось что-либо очень плохое, а может это касается самого Канга. Он сильнее сжимает письмо, бумага в его руках мнётся и в нескольких местах рвётся, Канг думает, что это лопаются его нервы, которые уже не могут выдержать ничего. Он вглядывается в строки, не веря в них. Такого просто не бывает, не может быть. Почему тогда, когда он уже почти… Отец умер. Как же так? Почему… вот так внезапно, вот так, не дождавшись Канга, его извинений, примирения с ним. В письме остаётся ещё несколько непрочитанных строк, которые Канг заставляет себя дочитать. Обхватывает себя за голову и подавляет рвущийся из груди стон. Мать при смерти. Что же делается с его жизнью?

***

Он просит отгул, не надеясь на то, что его вообще станут слушать. Но его выслушивают и разрешают отлучиться на целых десять дней: три дня туда, три дня обратно, и четыре дня для положенной церемонии поминания усопших. И сейчас он стоит посреди шумной улочки. Четыре года назад эта деревенька казалась ему унылым и запустевшим местом с запуганными людьми. А теперь он видит перед собой яркие вывески на магазинчиках, облагороженный дворик перед школой. Слышит раздающийся отовсюду детский смех и разговоры взрослых. — Канг-кун? — и в этот раз его встречают. И радость от того, что о нём действительно помнят и волнуются о нём, смешивается с горечью от того, зачем он сюда явился. — Ты так вырос, — Като-сан обнимает его. — Мама, она… Като-сан грустно качает головой: — Их тела сегодня из городского морга привезли в ваш дом. — Хорошо, встретимся на церемонии погребения, Като-сан, — Канг коротко кланяется и спешит к дому. Сейчас не хочется видеть никого. Желание побыть в одиночестве, удостовериться, что это не страшный сон или, наоборот, понадеяться, что это именно он. Канг останавливается перед дверью дома. «Близкие люди не должны плакать и горевать по усопшим», — так написано во многих религиозных книгах. «Шиноби никогда не должен плакать», — одно из правил шиноби. Канг воет, прижимаясь лбом к двери, даже не пытаясь стереть слёзы с лица. Всё тело бьёт озноб, когда он переступает порог и кричит: «Я дома!» Ответом ему становится только тишина. Нет ни криков отца, ни грустного и растерянного голоса матери, нет ничего. Канг разувается, растирая рукавом заплаканные глаза. Слёзы всё равно текут по щекам, и их никак не остановить. Он нетвёрдым шагом проходит в родительскую спальню. Отец и мать в грязно-белых, почти серых, саванах лежат в гробах. Запах гниения еле перебивается душистыми цветами и маслами, разложенными по всей комнате и на телах усопших. Канг опускается на корточки перед их гробами, закрывая голову руками. Он действительно не успел. Ничего не успел. Не сказал им, чего достиг, а чего — нет, не пообщался нормально с отцом, не успокоил мать, не обнял их. Все их разногласия и ссоры померкли, стали такими ничтожными. Он же хотел написать им! Надо было писать, надо было рассказать всё, что на душе, надо было набраться смелости и просто сделать это. И пусть бы отец снова написал бы что-нибудь едкое, пусть снова назвал его позорищем, но они бы пообщались. — Простите меня, — очень тихо, даря последний поцелуй в лоб. В его комнате так ничего и не изменилось, только на столе покоятся бумаги о смерти его родителей. Отец умер от бешенства, когда в деревню забрела бешеная лисица, мать — от столбняка во время работы в огороде. И умерли они в один день, как в сказке с отвратительным финалом, потому что перед смертью оба страдали. Через час успокоившийся, умывшийся и переодевшийся в традиционные белые одежды Канг выходит из дома, встречая у дверей траурную процессию. Многие жители деревни вышли почтить память умерших. Канг пропускает в дом носильщиков гроба и проходит на своё место в толпе, вздрагивая от того, что в широкий рукав с клёкотом и урчанием проползает Шоу, от этой поддержки самого бескорыстного существа становится немного легче и теплее на душе. Они шествуют несколько километров до озера, возле которого располагается мрачное здание крематория, где их уже ждут. Гробы вносят в здание. У них есть два часа, прежде чем тела сожгут и прах отправят в урну. За эти два часа к Кангу подходит каждый, кто пришёл на похороны. Канг почти не слушает их: ни молитв, ни слов соболезнования, ни историй из жизни. Он лишь незаметно поглаживает Шоу с полуулыбкой и осматривает людей, толпившихся рядом. Взгляд падает на шрамы, оставленные войной, неаккуратными работами в огородах и полях, несчастными случаями и болезнями. Хуже всего, наверное, приходится тем, кто остался без той или иной части тела, с контузией, кто потерял что-то из органов чувств, чакру. Вот у озера, куда чаще всего опускаются урны с прахом умерших, стоит парень без одной ноги, а неподалёку от крематория — старик со шрамом вместо глаза, с Кангом сейчас общается женщина с покалеченной рукой, без двух пальцев. И ведь чаще всего эти люди получают минимальную медицинскую помощь и становятся чуть ли не обузой для семьи и государства. — Ты, наверное, думаешь сейчас о чём-то, сравнимом лишь со спасением мира? Канг вскидывает голову и тепло улыбается: перед ним с ребёнком на руках стоит Абэ-сан, мягко улыбаясь. — Познакомься, это Абэ Фа Канг, — Абэ-сан ставит сына на ноги и берёт его за руку. — Фа Канг, поздоровайся. — Добрый день, — мальчик коротко кланяется и с прищуром поглядывает на его рукав, замечая там шевеление Шоу. Канг оглядывается по сторонам и присаживает на корточки перед мальчиком. — Здравствуй. Меня зовут Канг Цун. А его — Шоу, — понизив голос до шёпота доверительно сообщает мальчику и вытаскивает из рукава сонную летучую мышь. Фа Канга это приводит в неописуемый восторг, он с интересом рассматривает новое для него существо, правда, не пытаясь его погладить. — Никому про него не говори. Это будет наш с тобой секрет, — Канг убирает обратно в рукав Шоу, морщится от полученного укуса и улыбается Абэ-сан и её сыну. — Ты выглядишь довольным, несмотря на… то, зачем ты сюда прибыл, — Абэ-сан смотрит на него настороженно, каким-то даже особым учительским взглядом, будто уже им говоря, что от правдивого и полного ответа ему не уйти. — Я действительно не сильно огорчён их смертью. Они ушли на следующий круг, они перерождаются, им не пришлось переживать смерть друг друга, потому что они ушли почти одновременно, — зажмуривается и вздыхает сквозь плотно сомкнутые зубы. — Но я грущу потому… потому что потерял время. Я собирался им месяц назад написать, но передумал, струсил. Я бы так много хотел им сказать. Хотел обнять. Поцеловать. Но я просто… не успел! Абэ-сан грустно улыбается и кладёт руку ему на плечо. — Подумав — решайся, а решившись — не думай. Запомни эти слова, Канг. В следующий раз, когда будешь в ссоре с кем-то, если этот человек тебе дорог, а ты дорог ему — пытайся извиниться и наладить отношения. И если захочешь что-либо сделать, конечно, думай, но, когда примешь решение, делай. Потому что так много можно растерять драгоценного времени. — Спасибо, Абэ-сан. Вскоре из крематория выносят урны. Канг принимает их из рук священника, который прочитал последние молитвы над прахом, и под многочисленными взглядами опускает их в озеро. — Я вас люблю.