Ваш преданный Слуга

Гончаров любил музыку, и его коллеги знали об этом, что являлось даже поводом для подколов со стороны несносных членов организации. Если раньше Ивана это отчасти ущемляло, то сейчас ему… было все равно. Он уже не находил странные шутки Николая и Александра обидными или оскорбляющими. Скорее несколько навязывающими и забирающими и без того ограниченное время. Но операция не повлияла на его всю ту же страстную любовь к классике. Иногда темными утрами тот настраивал радио и наслаждался выступлениями оркестровых групп, пытаясь запомнить каждую высокую и низкую ноту, растворяясь в музыке.  И все же… Больше всего он любил музыку, которая редко, но по вечерам раздавалась в их старой запыленной крепости, где-то на верхних этажах. В первые дни для Ивана это представляло некоторые затруднения, а после тот стал находить в этом успокоение его души. Набираясь смелости, тот проникал к комнате своего Господина (ведь Гончаров знал, что никто другой не мог играть среди всех его коллег на поистине прекрасных инструментах) и подслушивал, как тот сначала со скрипом выдвигал стул, видимо из-за рабочего стола, чем-то неясно шелестел и шуршал, а после прикладывал смычок к виолончели и начинал каждый раз играть произведение, которое его обер-камергер, казалось, выучил наизусть.  Вот и сейчас, присев подле двери, и испытывая при этом невыносимое чувство, похожее на стыд и смущение, тот вновь предугадал первые звонкие ноты, а после тянущуюся паузу и следующий за ней шторм звуков, уносящий Ивана за пределы базы крыс. Он сжал руку в кулак, чувствуя дрожь во всем теле и огонь на своём лице. Игра Господина всегда вызывала в нем противоречивые эмоции. Если парень и раньше с трудом распознавал во вспыхивающих в нем чувствах те, которые были ему известны, то сейчас это и вовсе было невозможной задачей.  Звонкие ноты, находящиеся на грани до скрежета, внезапно вывели его из транса и тот сел на ближайший стул, тихо подвинув его к стене и продолжил слушать, сведя брови на переносице и задумавшись. Как давно Иван стал воспринимать Господина так… своеобразно? Этот вопрос самому себе ввел Ивана в тупик. Он действительно не помнил, когда начал так идеализировать Господина, прислушиваться к каждому его действию и мнению и так подолгу думать о нем. По его ощущениям… Он воспринимал Фёдора таким всегда. Он пришел в его жизнь так же буйно и неожиданно, как эта мелодия, учащающая сердцебиение. И от этого необычность и экстраординарность Фёдора затмевала его глаза, отчего тот перестал думать о нем, как об обычном человеке…  Да… Эти чувства, которые сейчас бушевали в нем, схожи с влюбленностью, тот не сомневался, но… Бог и его жалкий обер-камергер… Слишком ироничное сочетание, как он думал. Да и звания обер-камергера Гончаров сейчас не заслуживал. Он давно пересек границу дозволенного и не желал возвращаться.  Воспоминания о недавнем событии внезапно вспыхнули у него в голове и тот замер. 

«Служи мне вечно»

А может… Всё-таки…

Низкие басы и последняя яркая звонкая нота, и все затихло, оставляя на небе и в душе необычное послевкусие.