…забыли… мы забыли… что же мы забыли?..
Кайло так сроднился с черным цветом своей сначала скромной, затем чуть разбавленной торжественным красным, рясы, что первую неделю в папских покоях аж вздрагивал по утрам, лихорадочно ища глазами
не белую одежду.
На второй неделе придумал с десяток каламбуров в стиле своего отца про белые носочки и исподнее, а на третьей неделе уже почти с удовольствием застегивал тугие пуговицы на белоснежной рубашке с тонкой вышивкой серебряной нитью, резной паутинкой огибающей накрахмаленный воротничок. Почти слепящая чистотой ткань лишь подчеркивала бледность кожи с россыпью родинок и тонкие морщинки в уголках глаз, а также неровную полоску рассекающего бровь и щеку тонкого шрама. Так забавно, теперь его начавшие слегка серебриться на висках волосы снова казались черными как смоль.
К исходу месяца молодой Папа свыкся с собственным отражением и почти растерял желание шутить по этому поводу. Белый, как оказалось не молодил и не старил, не раздражал и не наскучивал. У белого, как и у черного, обнаружились десятки полутонов, не замечаемых им прежде, и это новая радость открытий гнала Святого отца в сады к мраморным статуям, к серебряным чашам музея, к белоснежным шторам на окнах келий, к сверкающим на солнце стенам древнейшего собора, на крышу к пылающим в миллионах световых лет от Земли звездам в ночном небе.
— Кардинала Кеннеди хватит удар, если ты завтра же не назначишь встречу с представителями Конгрегации Вероучения. И, смею напомнить, ты должен назначить секретаря и префекта, иначе напросишься на…
— Секретарем будешь ты, Армитаж. Ты исполнительный, меня это устроит.
Хакс закашлялся, чуть не выронив из пальцев сигарету, и кинул на Святого отца хмурый взгляд исподлобья. Они с Реном расположились на крыше Апостольского дворца, окутанные мягкой темнотой южной итальянской ночи. Совсем рядом, считай под боком, шумел грешный Рим, отплясывающий извечный танец хмельной радости, творческих страданий и ироничного блуда. По другую сторону крепких крепостных стен нашептывал полуночные молитвы Ватикан. Сады дышали свежестью, фонтаны мелодично напевали умиротворяющий мотив разлетающимися во все стороны ледяными брызгами, а многочисленные служители сладко посапывали, безвольные против крамольных снов и подавляемых при свете дня желаний.
Кардинал Хакс сипло буркнул:
— Тебе тиара сдавила голову,
Бен?
Святой отец медленно улыбнулся, растягивая губы и проводя по ним кончиком указательного пальца. Он сам считал, что выглядит нелепо в этом светлом спортивном костюме, но мягкая ткань победила в борьбе за удобство и свободу движений. Рен разгладил ладонями несуществующие складки на рукавах и хитро прищурился.
— Вообще-то она довольно тяжелая, — хмыкнул Кайло и, указывая ладонью на голову, добавил: — тиара.
С пару секунд Хакс просто пялился на Рена, пока вдруг не расхохотался, почти сгибаясь в три погибели. Армитаж смеялся так заразительно, что и Кайло захихикал в ответ, улыбаясь искренне впервые за последние месяцы.
— Но если серьезно, ты мне там нужен.
Отзвучавший смех повис невидимыми льдинками в воздухе и словно отразился в темных глазах Святого отца. Хакс больше не смеялся. Он перевел взгляд на далекие звезды, задирая голову, и закурил еще одну сигарету, хотя бычок предыдущей не успел еще дотлеть. У него быстро заныла шея, и кардиналу пришлось опустить голову, упираясь взглядом в темные аллеи садов.
— Дофельду не спится, — фыркнул Армитаж, замечая фигуру пухловатого священника, украдкой семенящего вдоль живой изгороди, — третий раз за эту неделю. Не самое плохое у него либидо.
— Это скорее у сеньоры Фазмы не сильно получается намекать ему “хватит”.
— А она намекала?
— Она пыталась мне покаяться.
— Грех супружеской измены?
— Лучше. Грех постоянного вранья мужу.
— О... О! Потрясающе.
Хакс еще пошарил взглядом по тенистым уголкам, подмечая все то, чего не стоило бы. Верно говаривал Люк в семинарии: никогда не смотри на людей в свете солнца, белое ослепляет.
— Армитаж?
Рен давил совсем чуть-чуть, едва уловимо, но Хакс знал его чуть дольше, чем себя самого, и прекрасно понимал, какой именно вопрос ему задают. Наверное, стоило бы не тянуть с ответом, но проявляемое к нему терпение было все-таки хорошим знаком.
Хакс скосил на своего старого друга глаза и увидел, что тот стоит на коленях в молитвенной позе с плотно закрытыми веками.
— Во имя всего святого... что ты делаешь?
— Определенно точно не молюсь о скорейшем принятии тобою решения. И уж точно не собираюсь мягко намекать тебе, друг мой, что не согласиться у тебя не получится.
Армитаж дернулся, прикусывая рвущееся из груди ругательство, и опустился рядом с молодым Папой на колени, соединяя вместе ладони и прикрывая глаза.
— А ты что делаешь? — спросил Рен.
— Молюсь, очевидно, — буркнул Хакс, всем своим видом выражая что угодно, но только не смирение.
— О чем же? — Кайло улыбался.
— О том, чтобы Господь ниспослал мне терпения, — выдохнул Армитаж, — много, очень много терпения. Клянусь, если в префекты ты решишь определить кардинала Кренника, который, к слову, еще чуть-чуть и впадет в глубокий маразм, я уйду в монастырь.
Молодой Папа едва сдержал смешок и нашел в себе силы ответить недрогнувшим голосом:
— Угрозы не красят вас, кардинал Хакс.
— Мы говорим о серьезных вещах, Святой отец. И вы понимаете, что я всего лишь озвучил вам очевидный факт не менее очевидного будущего.
Должно быть где-то неподалеку засбоила радиоантенна, наполняя ночь мерным гулом, слегка царапающим слух, дарящим легкую щекотку и напоминающим о том, что они находятся в центре цивилизации, а не посреди буйной растительности влажных тропических лесов на отшибе мира.
— Очевидный факт о будущем? Это как? — мягкий бархат голоса Кайло словно ласкал, но не убаюкивал, напротив, заставлял напрячься, собраться, слушать. — Будущее не может быть очевидно ни для кого, кроме Господа Бога. Будущее не состоит из фактов, очевидных или не очень, из предположений или пожеланий, или загаданных желаний под звук покидающего легкие воздуха, — к гулу неработающего радио добавилась современная мелодия, то, что молодежь зовет битом, едва уловимая, должно быть, кем-то прослушиваемая на небольшой громкости. — Будущее находится в постоянном движении, беспощадно манящее и почему-то более желанное, чем имеющееся настоящее, чем уже отболевшее давно прошлое.
Армитаж открыл глаза и повернул голову к Рену, который медленно разомкнул веки, и взгляд его был чернее самой ночи, но такой ясный и чистый, что казалось — его мимолетно коснулось прозрение.
— Ты скучаешь?
Армитаж задал вопрос раньше, чем успел хорошенько подумать. Кайло грустно улыбнулся и тихо ответил:
— Нет.
— Нет?
Хакс прикусил себя за язык и лихорадочно начал соображать, как поделикатнее сменить тему. Рен же нисколько не разозлился, скорее наоборот, что-то невыразимо светлое коснулось его грубоватых черт, словно зажгли в глубине темных глаз лампочку, чиркнули спичкой и подожгли тонкий фитилек старенькой лампадки.
— Ты красивая. Очень.
В старом доме, должно быть, скрипели все доски вообще, и он уже сто раз пожалел, что они покинули пляж. Что скажет ему утром Армитаж? Как посмотрит сеньора Каната? Как ему самому смотреться в зеркало? А впрочем — они не совершили ничего плохого. Не совершили ведь? Нет?
— Я обычная.
Рей пожала плечами и потянулась, заводя за голову увешанные тонкими веревочками самодельных браслетов руки. Невыразимо желанная и отчего-то такая родная, что Бену даже стало страшно.
— Рей, ты ведь понимаешь, что я не смогу остаться?
Она улыбнулась, придвигаясь ближе под чертов скрип старых досок, на которых несколькими днями ранее расстелила для него поеденный молью матрас.
— Тебе и не нужно оставаться, Бен. Твое место не здесь.
Ее дыхание обжигало губы, опаляло щеки, разжигая искры, устремляющиеся с кровотоком куда-то к самому сердцу. Лед сомнений и страхов, пламя нелогичной и горько-сладкой страсти терзали семинариста Соло и рвали на части.
— А мое место здесь, Бен.
Ее ладошка, приложенная к его груди, вдруг будто успокоила внезапно начавшийся шторм. В предрассветной темноте глаза Рей казались темно-изумрудными, а зацелованные губы темнели, как спелое вино. Она легонько поглаживала его кожу кончиками пальцев и ощущала, как гулко бьется сердце Бена. Рей выдохнула:
— Но кроме меня, тут будет целый мир.
Он накрыл ее ладошку своей ручищей и гулко сглотнул, шепча вопрос ей в губы:
— Потому что я трус, как и все священники?
Она замотала головой, все еще легонько улыбаясь и поправляя плечом съехавшую лямку ее белого платья.
— Нет. Потому что ты чуть смелее, чем все священники. Чем обычные люди вообще.
На скрип досок Бену вдруг стало плевать. До конца недели оставалось еще три дня. Три дня до новой жизни. Три дня для новых, потрясающих открытий и глубин чувства, о котором тихо молятся прихожане в тысячах церквей по всему свету.
— Нет, Армитаж, я не скучаю. Она сейчас счастлива, я это знаю. Она была счастлива тогда, и это я тоже знаю. Так дай ей Бог оставаться счастливой до самого последнего дня жизни.
На востоке краешек неба медленно начал светлеть.
