Апельсины

…забыли… мы забыли… что же мы забыли?.. — С апельсинами ты управился, а с яблоками сможешь? Рей поставила свою корзину, доверху наполненную красными фруктами, на грубо сколоченный столик у полулысой пальмы. Соло заломил бровь, но все же потянулся к яблокам и с успехом повторил свой фокус с жонглированием. Помогающие Рей дети звонко смеялись и просили еще, но она строго их осекла, хотя и у самой дрожали от сдерживаемой улыбки губы. — Нам еще нужно продать все эти яблоки, — назидательно говорила она. Середина недели ознаменовалась небывалой даже для этих изнеженных солнцем пляжей жарой. Три дня подряд солнце будто топило печь, раскаляя каждый камень, каждую песчинку и изматывая жителей Рио. Под хлипкой крышей старого дома, на чердаке которого Маз Каната поселила Бена и Армитажа, было так душно, что оба семинариста почти не спали эти ночи. Зато они проводили время за шумным столом жителей квартала, заслушивались песнями сеньоры Канаты и байками старого моряка сеньора Акбара. Хакс сегодня остался в квартале, чтобы вместе со всеми побелить фасад местной часовни, а Соло присоединился к воспитанникам приюта и Рей. Взрослые присели в скудном теньке, даваемом пальмами, пока сиротки из квартала, разобрав фрукты, предлагали их загорающим и купающимся сеньорам. — Твой дядя очень добр. Соло неопределенно пожал плечами и буркнул: — Это всего лишь деньги. Святой отец Скайуокер никогда не откажет в помощи подрастающему поколению. — Начальная школа это уже много, Бен. Дети научатся хотя бы писать и читать. Не всем так повезло. Молодой семинарист внимательно посмотрел на сидящую рядом с ним девушку и вдруг понял, за прошедшие три дня они ни разу не касались темы ее прошлого. Рей много рассказывала о своей нынешней жизни в доме сеньоры Канаты, о своих мечтах когда-нибудь построить свою семью, о доме с садом и заборчиком, обо всем на свете, кроме своего детства. — Ты не ходила в школу. Бен не спрашивал. Он вдруг это понял, увидел так же ясно, как и видел сейчас каждую веснушку на ее скулах. — Мест не хватило на всех, — попыталась усмехнуться Рей, — нас таких было с дюжину оборванцев. Сеньор Акбар научил грамоте и подарил нам несколько книг, которые он забрал с собой со своего последнего корабля, а Маз учила нас считать и петь старые песни. Все легенды, что я знаю, это от нее. Соло несмело предложил: — Отец Скайуокер принимает в вечернюю школу... — Хватит, Бен! Я и так обязана тебе. Не хочу быть кому-то что-то должна. Рей как-то вся подобралась, сжалась, свела плечи и обвила себя руками. Ох, он только что понял: должно быть, мужчины уже предлагали ей свою помощь и поддержку, прося взамен ее, так сказать, благосклонность. — Я не продаюсь, — Бен произнес это, старательно пародируя строгий тон своей матери. — Так ответила Лея Органа, когда аристократ из Европы, Изольдер Хейпский, предложил ей стипендию в Сорбонне и комнату в своем шале. Рей внимательно слушала Соло, скосив в его сторону глаза. — Но, знаешь, это не отменяет того, что ей помогали. Хорошие люди, достойные люди. Мой дядя кто угодно, но не негодяй из числа тех, кто прячется за рясой и святым крестом. Девушка вдруг улыбнулась, поднимаясь на ноги, подхватывая корзинку с остатками яблок и протягивая Бену руку. — И ты тоже. От ее слов у Соло стало так легко на сердце, что легкомысленно захотелось затянуть какую-нибудь мелодию. Он сжал хрупкую ладошку и легко поднялся, мгновенно возвышаясь над своей спутницей и мягко извлекая из другой ее руки корзинку. Бен вдохнул полной грудью, разводя в стороны руки, и Рей впервые за эти дни не отвела стыдливо глаза, позволяя себе задержать взгляд как можно дольше на напрягшихся жилках его шеи, на тонкой цепочке, царапающей кожу груди, на капельке пота, скатившейся со взмокшего виска. Соло поймал ее взгляд и тоже впервые за эти дни глаз не отвел. Со стороны океана наконец-то подул прохладный бриз. Кажется, изматывающая жара готовилась пойти на спад. *** Они вернулись из города только к вечеру. Взмокшие и уставшие, голодные, но довольные проделанной работой. — Святой отец, Вы так ловко убеждаете. Хвала Деве Марии, что с Вашим-то умом не пошли вы в проходимцы или преступники. Сеньора Каната бойко пересчитывала деньги, полученные от заказов на ее стряпню, а Армитаж меланхолично потягивал домашний лимонад. — Думаешь, я бы мог стать криминальным бароном? Рыжеволосый сдавил губами трубочку и хитро стрельнул глазами в сторону плюхнувшегося рядом друга. — Ты-то? — хохотнул Бен. — Разумеется. Из любви к ближнему, не иначе. Хакс закатил глаза и что-то неразборчиво буркнул, проследив взглядом удаляющуюся к дому Канаты Рей. — Что-что? — переспросил Соло. — Ничего. Бен, закатывая липнущие ко взмокшей коже рукава, нахмурился. — Говори. Было в его бархатистом голосе что-то неуловимо властное, такое, против чего у Армитажа не было средства. — Ты увлекся, друг мой, — быстро проговорил Хакс, — и смею напомнить, что у нас осталось три дня, не считая этот. Бен нахмурился еще больше, грозно сводя брови, нависая вдруг над своим товарищем. — Я никоим образом не смущал эту девочку, Армитаж. И мне противно даже думать, что ты мог заподозрить меня в чем-то столь низком! Соло так разозлился, что дерево лавки в его руке жалобно скрипнуло — так крепко он сжал свой кулак. Вопреки ожиданиям Бена, Хакс не смутился, а лишь грустно улыбнулся. — Я не думал и не думаю о тебе плохо. Ты не так меня понял. — Армитаж глубоко вздохнул и что-то едва уловимое, горькое, промелькнуло в его тонких чертах. — Ты никогда и ни на кого так не смотрел, Бен. И она, если ты меня спросишь, с радостью ответит тебе взаимностью. Выбор за тобой: горевать по былому или сожалеть о несбывшемся. Но я, лично я, прошу тебя: не разбивай ей сердце, не давай ей ложных надежд. И поднял ладонь, давая понять, что разговор окончен; Хакс поднялся и поплелся куда-то вглубь бара сеньора Акбара, впервые со дня их знакомства оставляя последнее слово за собой. *** В комнатку Рей Бен вошел, постучав костяшками по дверному косяку. Она сидела у распахнутого настежь окна и перелистывала старую с виду тетрадь. Соло бросился в глаза заваленный бумагами и блокнотами письменный стол, неуместно огромный для помещения, где даже узкая койка, казалось, занимала меньше места. Он зашел передать, что ее звала Маз, но осекся на полуслове. — Ты пишешь? Соло коснулся кончиками пальцев желтого листка, испещренного не самым ровным почерком. Он пробежался глазами по нестройным строчкам и поднял изумленный взгляд на Рей. Она немного стыдливо потирала залитые краской щеки. — В приюте книг было не много, — ворчливо заметила она, подходя ближе, — но как только я выучилась читать, бралась за любую книжку, газету, лишь бы были буквы. Бен крепче ухватился за хлипкий листочек и, получив утвердительный кивок от Рей, поднял его повыше, чтобы лучи заходящего солнца коснулись строк. Слова сами сорвались с губ, он читал написанные когда-то ею рифмы, а Рей стояла рядом, прикрыв веки, будто боялась поднять на него взгляд. На фоне шумел океан, и словно, кроме этого вечного звука, не было больше ничего. По острому лезвию танцем Проносимся, будто слепые. Не просим любимых остаться. Минуты – они дорогие. Тратятся слишком быстро, Незаметно годы сгорают. Привычное мнится нам близко. Но кто же нас покарает? Господь Бог? Вздор. Он занят слишком. Палачом для себя избираем Девчонку или мальчишку В отраженье зеркал за краем. Рей не говорила о своих родителях, не жаловалась на участь сироты. Бен поражался, откуда в ней столько духовной силы на веру в лучшее будущее, когда ее настоящее было полно тягот и лишений. Не это ли то самое смирение, о котором так часто говорит Люк, то, которого напрочь лишена Лея Органа. — Вздор. Он занят слишком, — повторила Рей свои же слова и вдруг посмотрела на Бена с какой-то жгучей, пронизывающей надеждой во взгляде: — или нет? Соло дышал тяжело, будто после долгого бега, страшно вдруг смущенный открытостью ее взгляда, ее души. Боже! А ведь он даже еще не принял сан. Как же должно быть тяжело слушать настоящие, искренние исповеди. — Он слушает. — Бен гулко сглотнул, аккуратно возвращая листочек с рифмами на место. — Смотрит на нас. На всех и каждого. — И все же... мы его ищем. — Ежесекундно. Рей сократила расстояние между ними еще на шаг, так, что ей пришлось сильно задрать голову, чтобы иметь возможность заглянуть Бену в глаза. — Ты сомневаешься? — Да. — Почему? — Потому что я всего лишь человек. — Ты не всего лишь... На первом этаже что-то с грохотом рухнуло, послышалось возмущенное мяуканье и ругань сеньоры Канаты. И звуки океана вдруг стали слишком громкими, резкими, появился вой ветра, скрип старого дерева, щебетание птиц и отдаленный гудеж машин. Соло отошел назад, насколько позволяло помещение, чтобы избавить от обжигающего жара близости, будто искушавшее его, терзавшее. Рей отвернулась к окну, нервно растирая взмокшую от пота шею. С нижних этажей раздался голос Маз, звавший всех к ужину. Бен первым покинул спальню Рей, на ходу стирая тыльной стороной воспаленный будто лоб. *** Армитаж остался посидеть за общим столом, увлеченный в очередной интересный спор с сеньором Акбаром о помощи Божьей морякам. Бен вызвался проводить Рей до дома, а сам собирался воспользоваться моментом и дойти до океана, поплавать и смыть соль и сомнения, принесенные дневным зноем. Они неуклюже пожелали друг другу спокойной ночи, замешкавшиеся в дверях ее комнаты. — Иногда я мечтаю издать свою книгу, — нарочито громко произнесла она в попытке не обрывать общение. Соло был готов проклясть ту часть себя, что возликовала сейчас. — И что будет в заголовке? — спросил, тонко улыбаясь, Бен. — Какая-нибудь цитата. Про любовь. — Рей смахнула липнущую ко лбу прядку волос и в защитном жесте свела плечи. — Что-то из того, что было красиво сказано до меня умными людьми. Соло покачал головой, пробегаясь взглядом по очередному исписанному кривыми буквами листку дешёвой бумаги, так хорошо заметному с порога крохотной спальни. — Никогда не говори о любви чужими словами, дитя. — Бен хитро глянул на неё, замечая, как кроткая улыбка касается губ девушки. — Говори сама, говори от сердца. Рей немного расслабилась и шумно выдохнула, проходя и усаживаясь на хлипкий деревянный стул. Она прикрыла глаза, подставляя загорелое лицо ласковому свету луны, заливающему чердак старого дома. — Крепко сжимать руку того, кто все без слов понимает. — Юная, но отнюдь не наивная, она вдруг посмотрела на семинариста Соло таким тяжёлым, серьёзным взглядом, что у того засосало под ложечкой. — Помнить каждой клеточкой тела все-все касания и все поцелуи. — Рей снова сомкнула веки и провела кончиком пальца по скуле, скользнула по колонне шеи и дальше, мимо хрупких ключиц, заставляя Бена сглотнуть и захотеть отвернуться, но он не мог оторвать он неё взгляд. — Взмывать к самым облакам и не страшиться сорваться вниз, в пылающий ад, потому что красной нитью мы связаны. Через эту жизнь и через все следующие. Раскрытая ладонь её прижималась к груди, будто сдерживала гулко бьющееся сердце. Рей широко распахнула глаза, моментально ловя тёмный, как его будущая ряса, взгляд Бена. Где-то в отдалении, в горах, грянул гром. — Я бы сходил к океану, — выдохнул Соло и добавил, боясь прозвучать двусмысленно: — Поплавать. — Поплавать, — повторила Рей, поднимаясь на ноги и подхватывая старую, скрученную в рулон циновку и маленькое полотенце. — Идем. Боже! Он был всего лишь мужчиной, в конце концов. А она — красивая, молодая женщина, соблазнительная в своей невинности. Он хотел — должен был! — сказать ей, что это плохая затея, что он не может дать ей ни семьи, ни будущего, ничего, кроме разочарования. Он должен был бы, но не произнес ни слова, сраженный вдруг наповал чем-то неподъемным, всеобъемлющим, когда она сжала его широкую ладонь и увлекла за собой, вниз по лестнице к черному ходу, ведущему на тропу к дикому пляжу. *** Ласкающие кожу волны успокаивали, проясняли мысли, как и ясный свет Луны. Но все спокойствие растаяло, унеслось в потоке, когда Бен вышел на берег вслед за Рей. Соленые капли стекали кривыми дорожками по ее длинным ногам, с волос срывались капельки, в которых серебром играла Луна, песок лип к ее ступням, и она хихикала, обтираясь полотенцем и присаживаясь на циновку. Бен вдруг засмущался стоять перед ней в промокшем насквозь белье, облепившем его тело, по сути не оставляющим простора воображению, а ее микроскопический старый купальник в горошек будоражил в нем мысли столь греховные, что впору было бежать отсюда дальше, чем видишь. Ему бы уйти прямо сейчас, собрать свои скромные вещи, схватить Армитажа и бежать на другой конец города, в другую страну, куда угодно, но подальше от нее, от греха, от соблазна. И, Господи Боже, почему, ну почему, он не чувствует себя сейчас грешником? Бен продолжал стоять там, нависать над ней тенью, застывшей мраморной статуей, вдруг гордый своим сильным и красивым телом молодого мужчины. Он хотел, чтобы она смотрела, хотел, чтобы она желала. И вдруг все, что когда-то говорил ему об обычной земной любви отец, приобрело смысл. Неужели обаятельный грубиян и повеса Хан Соло любил Лею Органу так сильно? Неужто дарована любовь даже самым неугомонным душам? Таков замысел: желание быть — вместе? Сотни вопросов и сомнений терзали его голову постоянно, рвали на части, обычно причиняя боль. Но не сейчас. Все голоса стихли, остался только гул океана, будто одобряющий шепот. — Куда уходят Боги великих когда-то народов? — Рей смахнула с худых плеч песчинки и сцепила в замок руки. — Там, далеко на севере, почитали живущих на снежных вершинах бога-громовержца Париакака и его сестру Чаупиньямку, оберегающую плодородные земли. А первопредок многочисленных мундуруку, герой Карусакайбё, был сильнейшим из воинов, и каждый зверь слушался голоса его, шел дождь, когда он просил, и являлось солнце, когда он пел. Бен присел рядом, уже полностью обсохший после купания, и, подставив лицо ласковому бризу, улыбнулся. — Они не канули в бездну, если ты об этом, — ответил он, и Рей вздорно изогнула бровь. — Бог един. Девушка поменяла позу, оперевшись на ладошки и всем корпусом подавшись Бену навстречу. Он мог чувствовать обжигающее дыхание, срывающееся с ее губ, на своем плече. — Как так? Разве католики признают языческих идолов? Вы еретик, семинарист Соло! Бен рассмеялся и, не в силах себя перебороть, протянул ладонь и провел по ее спине, вдоль позвоночника, смахивая прилившие к коже песчинки. — Наша миссия нести свет знания, благую весть о сыне Божьем. Беда малых народов была в том, что они не могли взором своим охватить всего величия Бога, пытались выразить его через, — Соло на секунду задумался и продолжил, — через величины меньшие. — Бог, метающий молнии, и Богиня, по воле которой всходят побеги, это, по-твоему, "мало"? Соло подался назад, ложась на спину, вытягиваясь на хлипкой циновке во весь рост и загибая под голову руку. — Горы, реки, гром, земля, песни народов, улыбки детей, свет звезд — словом, все, вообще-то вот все — это и есть Бог. Он везде и всюду, он создал этот мир, создал нас, чтобы мы постигали красоту и величие Вселенной. Чтобы мы созидали, творили. — И чтобы любили. Рей легла рядом, прижимая ладошку к его груди. Бен повернул голову, и они чуть не столкнулись лбами. Так близко, так горячо от ее присутствия, и так по-странному правильно. Волна жгучего, неотвратимого желания пронеслась по телу молодого служителя и вырвалась наружу с придыханием, подтолкнула его к ней, заставила губы коснуться губ. Одежды было слишком мало, а ласк — слишком много. Все изгибы молодого тела будто пели под его пальцами, даже самые нежные, особенно самые нежные. Рей выгибалась струной, до боли вцепляясь в его предплечья, закусывала пухлые губы Бена и сладко выстанывала его имя. Словно древний танец, разученный, должно быть, тысячелетия назад, завораживал и изумлял. Бен боялся, что потеряет себя, опорочит, замарается, но обнаружил лишь то, что в миг разрешились сотни вопросов, и у сердца разлилось неведомое доселе тепло. Он чувствовал себя чище и лучше, ощущал собственное “я” как никогда ясно и благодарил Бога за эти минуты откровения. Тело млело под легкими поцелуями Рей, шепот далекой грозы, разыгравшейся высоко в горах, заглушался шумом океана.