И тигр танцует под джаз

      Акутагава вздохнул, шмыгнул носом, размял затёкшие плечи и, наконец, почувствовал себя свободным от работы на сегодня. Парадные двери здания домового страхования остались за спиной, и перед молодым мужчиной предстал во всей своей броской красе осенний чикагский вечер. Справедливости ради стоит отметить, что это интригующее время суток было столь же долгожданным, сколь и скоротечным, и совсем не просто так оно было воспето романтиками всех мастей. Посмотреть было на что.       В миг, когда Солнце бросает на озеро Мичиган последний взгляд и покидает подмостки небосвода, на них стремительно взбирается Луна, страстно ожидая внимания и получая свой заслуженный миг славы. И хвалебной песней ей кажется гремящий тысячей голосов вдоль каждой улицы, славящий разгульную жизнь джаз – единственный достойный аккомпанемент для «ревущих двадцатых». Обольстительно горят электрически подсвеченные вывески театров, кафе, клубов и иных мест, где можно весело провести время. С наступлением темноты весь Чикаго становился похожим на одну огромную лампочку, и люди стремились к её свету, словно мотыльки. Только вместо опалённых крыльев они терпели иные последствия, причём не самые романтичные: боль в мышцах и суставах от бесконечных танцев и алкогольное отравление с жутчайшей головной болью. Впрочем, это мало кого останавливало, и разгульная жизнь Золотого века продолжала царствовать над ночью. Рюноске вновь шмыгнул носом, обходя лужу, в которой отражался свет фонаря, и случайно задел плечом прохожего, извинившись скорее ради соблюдения традиций, чем из чувства сожаления, и по привычке прислонив ближе к телу бурый кожаный дипломат. Он медленно брёл по прямым улицам делового района, не проявляя к окружающей обстановке особого интереса, но всё же для чего-то пристально прислушиваясь. Вдалеке зазвучали первые удары сложного африканского ритма, ему в такт запели духовые, контрабас, присоединилось фортепиано, и их многозвучная импровизация постелилась вдоль мокрой дороги, подхватываемая по пути многими другими созвучиями, как корабль волнами. И с каждым шагом их шум становился всё ближе и ярче, вот-вот приближаясь к кульминации, но неожиданно затихая. Вступает голос. И уже становится трудно удержаться от сногсшибательного танца – ноги сами несут к источнику чарующих звуков и просятся танцевать. И многие не сопротивляются этому влечению, стекаются к местам, куда влечёт джаз, губят там без сожалений и обувь, и заботы. Но Акутагава не был бы собой, если бы опустился до того, чтобы потратить свои драгоценные время и силы на столь вульгарное и бесполезное занятие. Ему чужды были страстные порывы, он не признавал красноречия тела, а эта музыка, звучащая из каждой щели, казалась ему не более чем шумовым загрязнением, поэтому подобные заведения он обходил стороной, пряча пренебрежение за тенью от полей шляпы. Но даже она этот раз не спасла мужчину от слепящего света сотен огней.       Аптаун встречал каждого своего гостя с распростёртыми объятьями. Назойливой рекламы, шумных заведений, магазинов на всякий вкус и цвет и театров тут было немерено – успевай только, разинув рот, смотреть по сторонам. Здесь тебя на каждом шагу встретит задорное приглашение к развлечению. Этот район, как испорченный ребёнок, не желающий взрослеть, с обезоруживающей улыбкой спускал на игрушки все родительские деньги, постоянно просил большего и относился к окружающим до безобразия легкомысленно, тут же забывая о том, кому он навредил. Тем не менее, это прелестное дитя могло удовлетворить даже самые смелые человеческие желания - и люди с радостью продавали ему свою мораль, меняя её на запретные удовольствия. Не стоит и говорить, что Рюноске предпочитал не иметь с ним дел, но если всё же приходилось, то не без весомой причины. И причина эта как раз поджидала его у внутреннего входа одного из рядовых кафе, сдвинув на лоб шляпу скорее для создания загадочного образа, нежели для какой-то практической выгоды. При приближении Акутагавы данный персонаж перестал подпирать спиной стену, затушил сигарету об подошву туфель и расправил плечи, поднимая голову. Рыжие волосы, стянутые в низкий хвост, красивыми волнами лежали на груди, с потрохами выдавая личность «загадочной тени». - Опаздываешь, - кратко выдал Чуя, взглянув на подошедшего с неприкрытым недовольством, в котором он пребывал уже явно не одну минуту. – Напомни, почему этот старый чёрт не сообщает мне пароли? Мне начинает надоедать постоянное ожидание. - Не имею ни малейшего понятия, сэр. Прошу меня простить, - сухо отозвался Рюноске, остановившись у двери, так и не удостоив Накахару желаемой долей внимания, и, дабы предотвратить дальнейшие излияния, постучал в дверь. Расположенная на уровне глаз крохотная створка двинулась в сторону. Чуя навострил уши. Рюноске принялся говорить. - Добрый вечер. Я бы хотел пригласить мистера Кингсли на свадьбу своей кузины, - тихо произнёс он. – Она попросила сделать это лично.       За точкой в конце предложения последовал щелок замка, дверь радушно отворилась, пропуская поздних гостей в помещение, прочь от прохлады сентябрьской ночи и уличного гама. Чуя принципиально прошёл первым - Акутагава безмолвно проследовал за ним, сняв шляпу и встряхнув волосами. Чуя снимал шляпу только у себя дома.       Небольшое фойе было уютным и тёплым и напоминало обстановкой один из тех небольших офисов, которыми были заставлены пороги Петли: приятные глазу, приглушённые цвета стен, небольшое количество мебели, пара незначительных, скромных украшений интерьера в виде растений. И лишь некоторые детали, незаметные на первый взгляд, говорили о том, что это место не так безобидно, как может показаться.       Отпустив привратника, спутники двинулись вперёд по коридору, освещённому светильниками с узорчатыми плафонами, смягчающими свет и отбрасывающими на стены причудливые тени. Ковёр под ногами сделал шаги бесшумными, и тишина с непривычки стала столь неестественной и вакуумной, что вскоре Чуя не выдержал и вновь заговорил, всем своим видом, тем не менее, излучая отвлечённость и непосредственность. - Ты всё принёс? - Мгм, - кратко ответил Рюноске, давно потеряв способность раздражаться из-за навязчивости начальника. - А знаешь... Это даже хорошо, что здесь и сейчас в наряде именно ты.       И, предупреждая недоумение подчинённого, поспешил пояснить: - Арендатор пригласил какой-то безвестный джазовый оркестр. Понятия не имею, что особенного он в нём нашёл, но зрелище обещал запоминающееся. Солист, говорит, не только поёт соловьём, но и чарльстон танцует так, что пол искрится… Да ладно, не морщись, и тебе иногда полезно встряхнуться, - усмехнувшись, повеселев и, кажется, окончательно забыв о былом наваждении, Накахара уверенной походкой переступил порог открытой с помощью Акутагавы тяжёлой двери, из-за которой смутно доносились звуки разгульного веселья. Со всех сторон на вошедших мужчин тут же набросилась, загремела, заиграла неведомая доселе, вульгарная и пёстрая масса образов, звуков, света, эмоций – и весь этот непреодолимый поток своим мощным течением захлёстывал неподготовленного, а значит нетвёрдо держащегося на ногах человека. В воздухе витал слабый аромат алкоголя, перебитый для конспирации чем-то сладким, сформировавшим коктейль довольно терпимый, однако прежнюю невозмутимость сохранить не получилось, когда вмешался запах жжёного табака. Глаза тут же заслезились, а Рюноске закашлялся, прикрывая рот рукой и проклиная отсутствие у этого помещения окон. Больше обстановку разглядывать смысла не было. Накахара, заметив состояние подчинённого, тут же увёл его в укромный угол, к отдалённым столикам, затребовав у официанта стакан прохладной воды и позаботившись о том, чтобы Рюноске случайно не скопытился при исполнении. Благо, такое болезненное состояние исчезало также быстро, как и появлялось, и уже через десять минут Акутагава следил за обстановкой в спикизи в оба скучающих глаза. Чуя, сидящий с другого края стола, под предлогом «моральной компенсации» пил бренди, вскоре присоединившись ко всеобщему ажиотажу. Гремела музыка, с завидной сноровкой передвигались меж столами улыбчивые официанты, танцовщицы в бесстыдных нарядах отплясывали провокационные танцы на радость мужчинам, захлёбывающимся от восторга - люди веселились и пьянствовали, посылая к чёрту «сухой закон», этику и привычный уклад жизни, не заботясь ни о чём, кроме нынешнего момента. И если поначалу это можно было назвать «веянием времени», то сейчас подобная формулировка не отражала в полной мере того, что творилось как на городских улицах, так и в людских головах.       Но Рюноске не считал голое осуждение чем-то, на что стоит потратить своё время, да и тема эта была уже протёрта настолько, что обзавелась парой дыр и в новых не нуждалась. Потому он с пустой головой, без каких-либо мыслей оглядывал беснующуюся толпу, поглядывая порой на наручные часы и откашливаясь от заполняющего лёгкие тяжёлого воздуха. Иногда приходилось утихомиривать Чую, который навеселе постоянно искал приключений на свою голову, но в целом вечер для Акутагавы протекал довольно бесцветно и уныло. Не спасало даже планирование в голове работы на завтрашний день: он уже было начал клевать носом, когда громогласный бас владельца заведения встряхнул всех в зале своим приветствием и неожиданным после этого объявлением. На сцену приглашался тот самый коллектив, который упомянул на подходах к залу Накахара. Он оказался прав, этот округлившийся усач с блестящим лукавым взглядом говорил об этой разношёрстной группке с неприкрытым воодушевлением, будучи совершенно точно уверенным в их успехе. Рюноске перевёл взгляд на небольшую эстраду, на которую резво взошли и похватали инструменты несколько человек. Вид у них был забавный и непривычный для такого рода мест: их будто в самом деле взяли прямо с улицы, и прямо перед выходом умыли и втиснули в первые попавшиеся костюмы, которые некоторым были совсем не по размеру. Тем, не менее, внешний вид артистов – последнее что волновало публику, которая тут же радостно засвистела, загалдела, захлопала, приводя в смятение членов группы. Только солист, вставший перед своим камерным джаз-оркестром, не терялся под пристальным вниманием такого количества человек, напротив, он тут же переключил всё внимание на себя, принялся улыбаться, подмигивать и шутить по-дружески с людьми, которых наверняка видел впервые. Акутагава слегка нахмурился, но смотрел пристально и словно замер в ожидании, даже перестав подпирать кулаком щёку. Юный японец на сцене выглядел совсем молодым, словно едва достиг совершеннолетия, и все его движения, взгляды – всё в нём источало жажду жизни. Ту самую жажду жизни, которой подчас не хватало Акутагаве. Жажду жизни, которой он, кажется, никогда и не имел, но сейчас, исходящую от этого незаурядного незнакомца, ощутил почти физически.       Рюноске был в замешательстве, и нежданно грянувшая музыка застала его врасплох – он подскочил на ноги, не понимая зачем, но с жгучим желанием сделать какую-нибудь эдакую глупость, о которой он пожалеет, когда это состояние пройдёт. А мальчишка на сцене, как специально, танцевал, танцевал, танцевал, кружа свое лёгкое тело над сверкающим полом, и словно норовя упасть каждый раз, когда ведущая нога оставалась за спиной, но вдруг делая резкий выпад и так легко возвращаясь в прежнее положение, будто играя с силой притяжения и нервами мужчины. Смелые движения, от которых сердце замирает в предвкушении, опасный ритм, стук каблуков начищенных туфель по паркету и взгляд – пронзительный, пробирающий до дрожи. Рюноске так и стоял, приоткрыв рот в немом вопросе.       Это был не просто танец. Нет… Это нечто совершенно иное. Гораздо более глубокий смысл, чем то можно представить, заложен в эти движения. Это характер, стиль жизни, способ объясниться. Это речь и мысли, да даже настроение – и всё положение рук и ловкая поступь, за которой очень сложно проследить: юноша двигался очень быстро, вихрем проносясь по полу перед оркестром и между столиками, пожимая руки и общаясь взглядами с посетителями, завороженными невероятным зрелищем. И Акутагава стоял напряжённый, готовый вот-вот сорваться. Глаза его были широко распахнуты, будто силясь разглядеть и донести до мозга каждый миг чарующего танца. Чуя хихикал чуть поодаль и всё говорило о том, что позже эта ситуация будет предметом его насмешек, но сейчас все мысли Акутагавы были заняты иным. В несколько шагов он, не совсем понимая свои действия, преодолел расстояние до сцены, загородив некоторым клиентам обзор, но никак не отреагировав на их недовольство. Незнакомец замедлился, взял такой же задорный, но боле умеренный тон, и запел, выпустив тем самым ещё одну пулю в грудь Рюноске. Голос, оформившийся, но ещё не опустившийся до баса, ласкал слух. Чисто и бархатно тянулась его мелодия, мягкая, как весенний ветер, и сладкая, как первый поцелуй. Петь захотелось и мужчине, но сейчас он не был способен на что-то кроме немого шлёпанья губами.       Может ли человек вызывать столько эмоций одним лишь звуком своего голоса?       Взгляды сошлись в одной точке. У Акутагавы перехватило дыхание. Ухмылку с лица танцора тут же захотелось стереть, но даже если бы здесь не было свидетелей, пойти на это он бы не смог. Юноша с завидной сноровкой выхватил из стоящей чуть поодаль вазы пышный многослойный цветок жёлтого цвета, пританцовывающим шагом, не прерывая своего выступления, пронёс его меж губ к совсем потерявшемуся Рюноске и безапелляционно вручил, не забыв подмигнуть напоследок. Весь окружающий мир затих, сжавшись до двух человек. Далее солист продолжил отплясывать, петь, шутить и развлекать толпу своим присутствием, будто ничего не произошло, и не было тут никакого Акутагавы, до смешного глупо уставившегося на незнакомца. С тяжестью цветка в руке к Акутагаве вернулась связь с реальностью. Он сорвался с места и стремительным шагом вышел прочь из спикизи, не слыша возгласов Чуи и едва не сбив с ног привратника, напрочь забыв об оставленной на столике шляпе. В голове стучала лишь одна мысль: поскорее выбраться наружу.       Тёмная сентябрьская ночь свистела холодным ветром, дружелюбно лохматящим волосы и развевающим полы чёрного пальто. Мужчина дышал так тяжело, словно пробежал марафон с огромным камнем за спиной, и только сейчас ощутил, как взмокла от пота спина, как прилипли к шее и лицу чёрные волосы. Из отражения в луже на него глядел он сам, но до ужаса странный, непривычный, с перекошенным лицом и выпученными глазами, потерявший всякую невозмутимость, отчаянно прижимающий к груди помятый цветок. Губы дрожали от злости. Он был смущён, уязвлён, потерян, он страдал от появившегося из ниоткуда чувства безысходности, а всё из-за кого? Из-за танцора, певца джаза, нелепого юнца, которого он повстречал впервые. Ни с чем не сравнимый смех и позор.       Как безумный Рюноске расплёскивал мутную воду, желая стереть своё отражение и, желательно, себя заодно, скрежетал зубами и цедил проклятия, мечась по прямоугольному пространству закутка и сгорая от бессильной злобы. Как он мог повести себя подобным образом? После стольких лет… Стольких лет…       В воспалённой голове вновь, против воли, возник загадочный танцор. Его образ воскрес в мельчайших подробностях: пепельные, совсем не подходящие японцу волосы, стриженные собственными силами, бриджи на подтяжках, белая рубашка, танцевальные туфли на маленьком каблуке, обольстительная улыбка… Но его глаза в момент, когда взгляды встретились, не содержали в себе легкомысленного веселья… В них была лёгкая растерянность, интерес, странное выражение понимания и нечто неуловимое, что-то, что Рюноске застал только потому, что смотрел в эти глаза неотрывно, как только они его зацепили. Этот юноша явно что-то искал и нашёл в нём, Рюноске Акутагаве, «белом воротничке» и цепном псе мафии - самом последнем человеке, с которым следовало бы начинать знакомство. Эта встреча была одной огромной, фатальной ошибкой. - Но…       Мужчина, остановившийся уже как полминуты назад, опустил голову и ещё раз взглянул на цветок. Лютик. Предложение? - Он касался его губами… - тихо, затаённо прошептал он, словно осознание этой простой истины открылось ему только что и было до того удивительно, что Рюноске вновь замер. Секунды складывали этот момент перед глазами, как кусочки пазла. Шаг за шагом, всё ближе и ближе. Губы касаются хрупкого стебля цветка там, где минуты назад касались Его губы, тёплые и улыбающиеся. Можно даже почувствовать призрак горячего дыхания, если напрячь воображение… - Что я, чёрт возьми, делаю… - но как бы ни пытался Акутагава реанимировать себя хотя бы в собственных глазах, его вымученные одинокие сокрушения сейчас звучали откровенно жалко.       Он ещё много раз пожалеет о том, что согласился на предложение Накахары, много проклятий бросит в своё отражение, но сейчас он даже представить не сможет, что случившееся станет причиной его великой одержимости, падения и расцвета. Но это позже. А сейчас... - Пора возвращаться.