Troll mirror

      Над котлом пел туман. Белыми клубами он опоясывал несчастного Поттера, трясущегося от страха Хвоста и Его. Туману было всё равно, вокруг кого и зачем клубиться, как и моросящему типично английскому дождю, как и скрытому за густыми облаками солнцу. Если подумать, всем и каждому было наплевать на других.       Гарри Поттер, знаменитый Избранный, всей душой желал потереть раскалывающуюся от боли в шраме голову. Он не обращал внимания ни на туман, ни на капающий за шиворот дождь, ни даже на бубнящего что-то Хвоста. Гарри Поттеру даже не было страшно: он устал бояться за все те годы, что Тёмный Лорд преследовал его и его друзей. Да и общая обстановка кладбища никак не располагала к сильным эмоциям. Ну, а чего пугаться? Потрескавшихся серых крестов? Плешивого Петтигрю у заметно обветшалого медного котла? Или «зловещего» тумана? В голове всплывало только одно слово: уныло.       Поттер зевнул. Мимоходом обративший свой взгляд на пленника Хвост тоже зевнул. Со стороны Тёмного Лорда раздалось невнятное копошение — скорее всего и ему не удалось подавить зевок.       — Кровь врага… — начал Питер сонным голосом, всё-таки умудрившись сомкнуть челюсти обратно, — взятая насильно…       Закончить Пожирателю не удалось.       Авада не оставляет свидетелей, авада не делает отсрочек, авада просто убивает. Быстро и безболезненно.       Поттер встрепенулся. Ещё секунду назад бывший друг его родителей приближался к нему с кинжалом, а сейчас — вот он, лежит бездыханным под ногами. Герой дёрнулся раз другой: он пытался рассмотреть хоть что-то там, в быстро темнеющем тумане. Тумане, который начал становиться действительно зловещим.       До ушей мимолётно донёсся тихий шелест. Кто-то медленно приближался к нему, кто-то невидимый на фоне тёмно-сизого неба. Было невозможно определить, с какой стороны надвигается новая опасность: слева, справа? Может сзади?       Или Он стоит прямо впереди?       Закутанная в чёрную мантию высокая фигура возникла прямо из ниоткуда. Тонкие пальцы с невероятной силой схватили Поттера за подбородок, заставляя поднять голову вверх. В другой руке Он сжимал выроненный Хвостом кинжал.       Гарри хотел закричать, но горло сдавило спазмом. От шрама в глубины мозга будто проросли ледяные иглы, а перед глазами вспыхнули тёмные круги. Он уже даже не почувствовал холод металла, прикоснувшегося к шее: только ледяную магию незнакомого колдуна. Настолько же тёмную, как у дневника Тома Марволо Реддла несколько лет назад. Только гораздо сильнее.       Наверное, именно так должен ощущаться Тёмный Лорд, подумал Поттер. Подумал и потерял сознание.       — Обагрённый в крови врага, — голос из-под маски звучал глухо, но одни только слова заставляли внутри что-то переворачиваться, — отнявший жизнь слуги, — тело Питера лежало ничком, кровь из глубокой раны разлилась и едва не касалась ботинок Избранного, — объедини частное в целое. — Мимолётное движение, и кинжал разрезает сверкающую чашу, будто масло. Ещё мгновение, и за ней следует медальон. Кольцо. Диадема.       Это должен был быть конец, но ритуал не спешит завершаться. Лица фигуры не видно, зато ясно слышно разочарованное цоканье: Он до последнего надеялся, что Гарри Поттер не стал крестражем после памятной всему миру ночи.       Кинжал рассекает бок подростка с невероятной лёгкостью. Тело на памятнике дергается, подаётся вперёд, только сильнее насаживаясь на метал, но не приходит в себя. Он развеивает путы, подхватывает лёгкого подростка и относит к забытому в траве кубку. Секунда, и Избранный исчезает в вихре портала. Кто знает, может, парнишке удастся выжить.       Тем временем варево в котле бурлит, кипит, выплёскивается за края сосуда. Остаётся только опустить туда гомункула с последним осколком души Тёмного Лорда и отойти. Как можно дальше, чтобы ненароком не попасть под раздачу, если что-то пойдёт не так.       Он не смотрит на чужое возрождение, даже не поворачивает головы, чтобы полюбоваться делом рук своих. Ему не нужно видеть высокую, абсолютно человеческую фигуру, поразительно красивое лицо с короткими тёмными волосами, красные настороженные глаза.       — И кто же ты такой? — шипение разрушает абсолютную тишину, в которую погрузился Литтл-Хэнглтон после завершения ритуала.       Он не спешит отвечать: оттряхивает мантию, магией избавляется от кровавых пятен на рукавах, стягивает жутко неудобную маску — и оборачивается к терпеливо молчащему Лорду.       — Даже не знаю с чего начать. Я — это ты.       Том Марволо-старший сохраняет равнодушное выражение на лице, когда видит знакомые с юношеского возраста ворота особняка Реддлов. Он кажется холодным: бледная кожа аристократического лица, вечно сжатые в узкую линию губы, нечитаемое выражение ярких, словно угли, красных глаз. Тёмные волнистые волосы по старой моде зачёсаны назад, что невероятно гармонично (и абсолютно неестественно) смотрится с немного устаревшим фасоном классического костюма. Марволо похож на манекен из дорогого бутика. С той лишь разницей, что ни один манекен не может излучать столь же яркое неудовольствие — его практически можно потрогать руками!       — Я, конечно, всё понимаю, но нельзя ли поменьше давить своими эмоциями? — недовольный вкрадчивый голос отвлекает Тёмного Лорда от разглядывания будущего штаба Пожирателей и, по совместительству, его места жительства. — Мне тоже не нравилась идея жить в доме магглов. Но у мёртвых иногда не бывает выбора. Тем более, если забыть о личности прошлых владельцев, это место прекрасно нам подходит.       Том Марволо-младший гораздо ниже ростом. Встань они рядом, думает Марволо, его макушка находилась бы где-то на уровне глаз. Ещё у младшего длинные волосы, небрежно перевязанные шнурком и перекинутые через плечо, а глаза вовсе не красные. Они такие, какие были у него в шестнадцать: серые, очень светлые, неестественно контрастирующие с практически чёрной шевелюрой. Том ещё не привык контролировать эмоции, и пусть большинство обманется презрительным взглядом, но старший без труда замечал лёгкую улыбку, недовольно нахмуренные брови или горделиво вздёрнутый нос.       Он удивлялся: неужели в юношестве он был таким? Демонстративно независимым, считающим себя лучше других, но при этом ещё по-детски не очерствевшим, не ставшим беспорядочно жестоким. И при этом поразительно одиноким. Марволо невольно вспомнил отрывок из их первого разговора, что состоялся на кладбище.       — По факту, я — номер один, — немного высокомерно заявил младший. — Так что будь добр уступить мне право выбирать себе имя.       — Нет, — старший был раздражён спором, так что отказ прозвучал весьма грубо. Глаза Тома Марволо обиженно сощурились. — Без «номер», — уже спокойнее, но не без стремления задеть продолжил, — и я всё-таки опытнее. Марволо — моё имя.       Старший мысленно усмехнулся: насколько же глупым и бессмысленным выглядел их спор. Но с другой стороны, не могли же они называть друг друга «мой Лорд» или «дорогой я»? А уж как пришлось бы выкручиваться Пожирателям и представлять не хотелось.       — Я хочу увидеть, что ты сделал с этим особняком за два года. А потом расскажешь, как так получилось, что мой дневник недостоверно считали уничтоженным.       — Обязательно. Я буду ждать тебя за ужином. Кстати, здесь есть эльфы: Кай и Герда. Они считают нас одним человеком и слушаться будут одинаково.       — Кай и Герда?       — Не знаю, я купил их на чёрном рынке.       — Подожди, что значит «практически без накладок»? — внимательно слушающий рассказ Марволо недоумённо выгнул бровь.       За те несколько часов, что они провели вместе, стало предельно ясно: несмотря на все различия, оба Реддла без труда читают друг друга как открытую книгу. И не было смысла пытаться скрыть хоть что-то: эмоции, намерения, даже манипуляции мгновенно проваливались. И для обычного человека не было бы ничего странного в том, чтобы довериться себе же, но с каких пор Том Марволо Реддл — обычный человек? Тёмным Лордам не положено доверять никому, даже себе. Особенно себе.       — То и значит, — младший небрежно махнул кубком с каким-то подозрительным варевом. — Я подпитывался не только от Уизли, но и от Поттера. Тот, конечно, мало что заметил, но магии этого ребёнка вполне хватило, чтобы оставить девочку в живых и не вызвать подозрений. Дневник, конечно, жалко — всё-таки памятная вещь, но ради истории им можно было пожертвовать.       — Так что за накладки? — старший едва заметно принюхался: его не оставляла мысль о том, что с Томом что-то не так.       — Василиск. Я понятия не имел, чем можно заменить огромную многофутовую змею, пришлось отдать его Избранному на растерзание, — Реддл сделал ещё несколько глотков из своего кубка, который, судя по количеству выпитого, был либо зачарованным, либо напрямую сообщался с каким-нибудь озером.       — Хорошо, это не такая большая потеря, — Марволо едва заметно передвинулся, устраиваясь поудобнее. За весь ужин он отвлекался от разглядывания своего собеседника только ради еды и то только потому, что это было неудобно. Впрочем, сам Том тоже практически не отводил взгляд. Так они и сидели, изучая друг друга и делая какие-то молчаливые выводы. — Я уже понял, что дальше ты притворился дальним родственником Реддлов, чтобы занять особняк, — младший кивнул, — вскрыл несколько старых тайников, о местоположении которых знал раньше, — ещё один кивок, — и неплохо устроился, всё ещё не раскрывая себя как официальное лицо. Но как ты нашёл крестражи?       — Это было несложно, — Том удовлетворённо улыбнулся. Он действительно гордился тем, с какой лёгкостью предсказал действия будущего «я» и собрал все осколки. — Я знал, что сделаю семь крестражей, но не был уверен в том, успел ли создать их все. Артефакты основателей угадать было проще простого, я всегда хотел их заполучить, кольцо — наследие Гонтов — тоже не создало сложностей. Ещё одним был я, дневник. Последним, как мне казалось, мог оказаться Поттер. Ты ведь тоже мог чувствовать частицу своей души в мальчишке, да? — Старший едва заметно кивнул, задумавшись. Он действительно замечал что-то странное в Избранном, но даже не думал, что это может быть осколок. — Я проверил все эти вещи, кроме Поттера, разумеется. Разными способами: через людей, газеты, воспоминания — и мои предположения подтвердились. При этом, я не нашёл ни одного упоминания о седьмом, так что посчитал его несуществующим. Как оказалось, так оно и было.       — Я собирался сделать седьмым крестражем Нагайну, — задумчиво пояснил Марволо. — Где она, кстати?       — Не знаю, — тонкие брови изогнулись крайне выразительной удивлённой дугой. Даже слишком выразительной. — Нет, в самом деле, я не видел её на кладбище, — уже с нормальным выражением лица продолжил. — Мы можем попытаться найти её там. А потом и Пожирателей призвать. Прямо там.       — В двух шагах от трупа Петтигрю, — саркастично отозвался старший. — Впрочем, первая половина предложения звучала достойно, идём.       Том уже поднялся, отставив мгновенно исчезнувший кубок в сторону, но был остановлен последовавшим следом подозревающим вопросом:       — И всё-таки, что ты пил?       — Виски, ирландский. Хочешь?       — Что ты сказала, Нагайна? — парселтанг Марволо звучит как сотня очень злых совокупляющихся змей.       — Ты не слышал? — Том, кажется, всё ещё немного пьян, иначе с чего бы ему пританцовывать в центре кладбища с немаленькой змеёй на шее? — Она сказала, что я теплее, поэтому она останется у меня. Змеи, знаешь ли, хладнокровные. А ты сам после ритуала едва от амфибии по температуре отличаешься. И нет, я к тебе не прикасался, это тоже Нагайна сказала.       — Я убью тебя, как только завоюю магическую Британию, — смиренно вздыхает старший, отходя подальше от веселящейся змеи и её временного прибежища.       Змеи, по мнению Тома, очень странно веселятся. Это не смех в привычном человеку смысле, но что-то очень на него похожее. Нагайна, к примеру, при этом процессе издавала непереводимые шипящие звуки и мелко тряслась всем телом, заставляя не очень упитанного (по сравнению с тридцатифунтовой змеёй, естественно) младшего подрагивать вместе с ней. Марволо никогда бы не подумал, что может выглядеть столь же забавно и не по-темнолордовски. Можно даже сказать «человечно». Однако Том доказал, что мог. В восемнадцать.       — Не думаю, что ты захочешь меня убивать после того, как завоюешь магическую Британию, — младший резко посерьёзнел, заставляя Марволо насторожиться, а Нагайну прекратить трястись. — За эти два года я не только искал сами крестражи, но и успел неплохо их изучить. И мне кажется, мы с тобой теперь бессмертны.       — Каким образом?       — При разделении души первому крестражу досталась половина, следующему — четверть, дальше — одна восьмая и так далее. Вот я, воплощение дневника, первого крестража. В моём распоряжении ровно половина твоей души. Всё остальное — у тебя, тоже ровно половина. — Том не пускается в пространные рассуждения: он знает, старший в глубине разума дошёл до мысли о бессмертии сам, но до последнего сомневался в выводах. — Так что мы друг без друга никуда. По крайней мере, лично я бы не хотел лишаться долгожданного бессмертия.       Марволо ничего не отвечает. Он только кивает, разворачивается и направляется к виднеющемуся на холме особняку Реддлов.       Созывать Пожирателей, думает Том.       Кажется, перекусить не получится, думает Нагайна.       В большом зале с тяжёлыми каменными стенами стоит дубовый стол. Широкие ножки из тёмного дерева, гладкая полированная поверхность, дюжина стульев с двух сторон и два трона в изголовье. Том в первый же месяц своего пребывания в особняке Реддлов обошёл всё здание, примериваясь к тем или иным помещениям, но до сих пор не знал, где старший нашёл столь монументальную комнату. Да и стол выглядел совершенно незнакомым, нездешним. Будто принесённым сюда из Хогвартса или замка древнего, сродни основателям, рода. На стенах висят гобелены с символикой родов Слизерин и Гонт, которые, Том может поспорить, практически никто не узнает. Зато любой из присутствующих определённо не в первый раз видит метку, изображённую на самом большом полотне. Всё-таки Марволо изрядно нагрузил эльфов, раз эта парочка со странными именами подготовила весь зал за жалкий час.       Пожиратели толпятся у стульев, не решаясь не то что сесть, даже прикоснуться к старинному дереву. Том даже без применения легиллименции знает: это вовсе не почтение перед древностью мебели, а банальный страх. Страх внезапно возрождённого Лорда, страх незнакомого каменного зала, страх двух тронов. Каждый из них, он может поспорить, желает сейчас сбежать как можно дальше. Даже из страны. Всё лишь для того, чтобы спасти свои шкуры от заслуженного наказания. А ещё это знает Нагайна.       Она, может, и не умеет читать людей так, как он или старший, но она прекрасно чувствует пожирательский страх своим чутким языком. Змея скользит по холодному полу, пробирается мимо ног застывших в ужасе людей, будто ненароком задевает их кончиком хвоста. Ей весело и хочется укусить кого-нибудь из них. Не со зла, отнюдь, только чтобы посмотреть, как отреагируют эти странные люди. Но она не смеет, потому что Марволо запретил трогать своих слуг, а ещё потому, что он скоро будет здесь.       Впрочем, ничто не мешает Нагайне в последний раз припугнуть своих жертв: она подползает к одной из массивных ножек стола и забирается по ней на стол, словно дикая лоза по стволу дерева. Змеиное тело длинное. Длинное настолько, что она может без труда оказаться выше любого из стоящих магов, если поднимется на хвосте. Но она не спешит, движется зелёным по чёрному, выбирает. Том видит, как трясутся руки у холёного Малфоя, когда Нагайна замирает рядом с ним, и как он медленно разжимает кулаки, когда та движется дальше; он видит панику в глазах Нотта, видит, как бледнеет Мальсибер. А ещё он замечает мимолётное движение, неконтролируемый инстинкт сбежать у Северуса Снейпа, когда широкая треугольная голова поднимается на уровень его лица.       — Нагайна, оставь наших дорогих гостей в покое, — шипение старшего рушит барьер тишины. Том едва ли не собственными ушами слышит, как звенят невидимые осколки, трескаясь, разбиваясь в дребезги о каменные плиты. — Друзья мои, — уже на языке людей продолжает Лорд, — больше десяти лет назад я оставил вас. И что же теперь? Дамблдор проникает в умы ваших детей и братьев, заражает их своими губительными идеями о всеобщем благе. Всеобщее благо, надо же! — Тому кажется, что он вот-вот услышит пренебрежительный смех, но нет. — Разве может называться благом то, что грязнокровки стоят на одном уровне с потомками великих родов? Могут ли они, дети магглов, веками отрицающих само существование магии и угнетающих колдовство, достичь тех же высот, что и мы? Нет. Но вся Англия ныне пропиталась духом «равенства» и «братства», пропахла теми, кто достоин лишь служить, стоять на коленях перед нами!..       Марволо был великолепен. Том не мог оторвать взгляда от будто бы сияющей тёмным светом фигуры, не мог пропустить ни слова — сейчас это казалось величайшей трагедией: не услышать, не понять. Восхищаться собой же, что может быть безумнее? Однако было что-то околдовывающее, гипнотизирующее в проникновенной речи. Голос ли, жесты, харизма? А может, заполнившее зал предвкушение, что сродни азарту берсерков звало в бой? Или плотная дымка горячей пламенной магии, ощущавшейся такой родной и близкой?       Том готов был признать себя безумцем, но если в прошлом он когда-то стал таким, это безумие было оправданным. Вершитель судеб — одно из имён Марволо, услышанное им за прошедшие два года. Теперь эти слова приобретали новый, куда более реальный смысл: тот, кто одним лишь словом может заставить человека умереть за себя, повелевающий.       — … Англия превратилась в болото! Когда я исчез, многие из вас не сумели даже сохранить своё влияние. Лейстренджи, Крауч, Долохов — сейчас они преступники, которые не смогут выйти на улицу, даже если мы вытащим их из Азкабана. Более того, сама тюрьма сделала их слабее. Но у них есть оправдание собственной безопасности. А что же вы, избежавшие кары закона? Вы разбежались по норам на все тринадцать лет, даже не попытавшись вернуть меня к жизни…       Пожиратели, казалось, попали под ещё большее влияние. Они слушали обличающую речь так, будто видели пришествие Мерлина, Основателей и всех маггловских богов одновременно. Их страх ушёл, заменившись чувством глубокого уважения и тщательно замаскированного восторга. Спустя столько лет они вновь видели того человека, за которым шли их отцы, которому присягнули они сами и которому когда-нибудь присягнут их дети.       Старший будет всё так же жесток, Том это знал, он всё так же будет бросать круциатусы за неоправданные ожидания, убивать магглов и принижать грязнокровок. Манипулировать. Даже эта речь, несмотря на всю невероятную харизму и магию слов, скорее всего была только лишь одной большой манипуляцией. Но также Том знал, что отныне Пожиратели сами будут готовы склонить голову, встать на колени и принять заслуженные проклятия. Не сразу, но они искренне проверят в Марволо и будут счастливы подчиняться, считая это своим выбором и своими идеями. Уже сейчас каждый из них подсознательно реагировал на слова, которые они сами, скорее всего, даже не запомнят. Это куда надёжнее, чем империо, но и куда сложнее.       Поразительно.       Мысли Тома прервал огрушительный грохот. Или тишина, столь же оглушительная, как и грохот.       — Младший, — голос Марволо звучит раздражённо. Наверное, он собирался представить его Пожирателям, но погруженный в себя Реддл этого не заметил.       Он делает шаг вперёд, будто выплывая из густой тени в углу зала. За его спиной клубится чёрный дым: он, как вода, не хочет выпускать своего пленника — застревает между пальцами, в волосах, неприкрытых капюшоном. Магия Тома ледяная, она обдаёт шокированных появлением незнакомца Пожирателей потоком морозного воздуха, пробирающего до костей.       Наверное, они приняли его за вампира. Впрочем, ничего удивительного: чёрная, развивающаяся даже при отсутствии малейшего сквозняка мантия, столь же чёрная маска на лице, длинные тёмные волосы, само появление из тени и даже холод магии — чем не оживший мертвец? Том улыбается хорошей шутке, хотя этого и не видно за маской. Он склоняет голову в поклоне старшему, как равный равному, а затем дарит едва заметный кивок остальным. Те даже не замечают оказанного пренебрежения.       — Позвольте представить, — Марволо поднимает руку в его сторону, как только младший становится рядом со вторым троном. — Моя правая рука. Любой его приказ исполнять как мой, за неповиновение — наказание.       Том мысленно смеётся и снимает маску. Ему кажется забавным видеть шок на лицах холёных аристократов, когда те переводят взгляд с его лица на старшего и обратно. Они ведь практически одинаковы, различие только в причёсках и глазах. Даже черты лица с возрастом не сильно изменились, что только усиливало сходство до невозможного. А ведь Марволо не называл его имени, только один раз обратился как к младшему родственнику.       Интересно, кем посчитают его Пожиратели? Сыном, внуком, братом?       Нагайна смеётся на другом конце стола. Тот глухо стучит ножками по полу от её смеха.       Пожиратели готовы упасть в обморок.       — Что скажешь, друг мой? — Люциус Малфой сидел в личных покоя декана Слизерина в окружении груды стеклянных бутылок. Бутылок, едва ли треть из которых в самом деле служила некогда сосудами для зелий.       — А что ты хочешь услышать? — хозяин покоев большими глотками осушал очередную стеклянную тару. Его мокрые волосы спутались на затылке, отчего ужас подземелий и всего Хогвартса напоминал больше взъерошенного ворона. При этом немало шокированного ворона с тремором всех существующих конечностей. — Либо у нас была массовая галлюцинация, либо Лорд действительно вернулся в своём прежнем облике. И с прежними силами.       Сиятельный лорд только отмахнулся на, казалось бы, незаинтересованного Снейпа. Он сам прекрасно ощущал изменения в их повелителе: бьющую по нервам магию, уже позабытое красивое лицо, пробирающие до самых глубин души речи. О, Мерлин, на недавнем собрании в какой-то момент он поймал себя на мысли, что отчаянно желает рвануть с места в самую гущу Косого переулка и начать насаждать новый строй. Словами ли, силой — не важно. Единственное, что волновало аристократа: примет ли Лорд такую помощь.       — Ты прекрасно понимаешь, что я спрашивал не об этом, — тряхнув головой, Люциус недовольно поморщился и потянулся к одной из бутылок на столе.       Глотнув, он едва не выплюнул пойло обратно — чёртов Снейп добавил в обычный огневиски что-то своё, отчего пить его стало противопоказано. Можно использовать вместо яда василиска, Малфой ручается, что эффект превзойдёт любые ожидания.       — Ты про то, что он раздвоился? — Северус, змей подколодный, с демонстративно-безразличным видом уселся за проверку домашних эссе. И ладно бы ему действительно было всё равно (хотя трясущиеся по возвращении в школу руки сразу же отметали подобный вариант), так нет же. За то короткое время, что они потратили на «восстановление боевого духа» за дюжиной стаканов огденского, аристократ уже успел наслушаться снейповских причитаний. И про змею, Нагайну, и про жуткое, неестественное даже для близких родственников сходство обретённой правой руки с Лордом, да даже про мордредово здание! Честно, Люциус даже примерно не представлял, чем зельевару не понравился новый штаб Пожирателей, но спрашивать не стал — тот и так бормотал что-то несвязное наподобие: «Он знает, он точно знает!».       — Ты прекрасно знаешь, что не раздвоился. И это точно не оборотное зелье: разный рост, глаза, волосы. Даже возраст. Между ними разницы лет восемь, не меньше!       — Я бы сказал десять, — Снейп с тяжёлым вздохом отложил эссе. Всё равно сосредоточиться на писанине четверокурсников Гриффиндора под бухтение Малфоя не представлялось возможным. — Они точно родственники, это несомненно.       — Точно, — аристократ кивнул. — И Лорд обратился к нему «Младший». Может, сын?       Северус задушенно всхлипнул, представив себе, как примерно двадцать лет назад (а старше пресловутый Младший не выглядел) злодей всея Британнии держал за руку рожающую любовницу. Великие основатели, да кто вообще согласился бы переспать с тем, кем являлся Лорд в то время?       — Может, это было насилие?.. — неуверенно продолжил Люциус, представивший примерно то же и осознавший свою ошибку. — Или Белла?       Снейп хрюкнул:       — Ага, Белла.       — Да ладно тебе, это было просто предположение, — Малфой закатил глаза. — Но если не сын… Может, брат?       — Хорошо сохранился, я тебе скажу. Лорд, если мне не изменяет память, ровесник твоего отца, если не старше. Его гипотетическому брату должно быть по меньшей мере шестьдесят. Даже если он младший.       — Ну, знаешь, Лорд же сохранился, мог и брату помочь. И вообще, — возмущённый столь категоричной критикой всех своих версий, аристократ отобрал у Снейпа бутылку и многозначительно воздел палец к потолку, — если не нравятся мои идеи, предлагай свои!       — Эм… — осоловелыми глазами наблюдающий за похищением живительного напитка зельевар выдал первое, что пришло в голову. — Внук!       — Внук?       — Внук.       — Да иди ты, алкоголик, — фыркнул до крайности обиженный Люциус и шагнул в камин.       Сам иди, подумал Снейп.       Хотя, может, действительно брат?       Дом на Гриммо бурлит. Бурлит так сильно, что портрет леди Вальпурги прыгает с картины на картину, от рамы к раме — лишь бы увидеть, понять, по какой такой причине дом её предков грозят разобрать по камешку. «Предатели крови, — морщится старая дама, — грязнокровки!» Ух, она бы выкинула старшего сына ещё раз, существуй только такая возможность. Но единственное, что она может — ругаться, переходить с пейзажа на пейзаж, да подслушивать, сохраняя видимость контроля.       Вот и сегодня. Вся плешивая компания, которую Дамблдор возвышенно именует «Орденом феникса» собралась по неведомым причинам в доме, ныне принадлежащем её сыну. Никому толком не объяснили, в честь чего состоится внеплановое собрание (а то, что оно было внеплановым, стало понятно в первые же секунды появления семьи Уизли: предатели крови с порога начали задавать вопросы, наперебой показывая неосведомлённость и бескультурье). Даже Сириус являл зрелище печальное: носился с места на место, точно сама Вальпурга по картинам, да пытался разместить всю ораву «гостей».       Кого только не обнаружила пожилая леди среди гомонящей толпы. И Грозный Глаз, вскрикивающий на ухо Минерве: «Постоянная бдительность!» — и уже упомянутая семейка Уизли в пяти — целых пяти! — экземплярах, и подворовывающий Флетчер, которого женщине хотелось выкинуть из дома даже сильнее, чем сына. Да даже Августа Лонгботтом, вот уж редкий гость на сборище плешивой птички, пришла по срочному зову старика.       — Друзья мои, — голос Дамблдора, выскочившего будто счастье после появления дементоров, внезапно и неизбежно, заставил гул голосов затихнуть, — вы наверняка недоумеваете, зачем я так срочно созвал вас сегодня. Но дело наше столь важно, что не терпело ни секунды промедления: Тёмный Лорд вернулся! — На мгновение после объявления новости глухая звенящая тишина завладела помещением, а уже в следующую дом на Гриммо сотрясся от криков. В прямом смысле: стены мелко задрожали, а посеревшая за древностию лет штукатурка начала осыпаться. — Более того, — прервал орденцев старик, — он вернулся в полной своей мощи, каким был несколько десятков лет назад, когда Британия впервые услышала имя «Волдеморт».       Вальпургу вторая новость потрясла даже сильнее. Что есть ослабший за проведённые в «мёртвом» состоянии Лорд и Лорд на пике своего могущества? Это испугало саму душу старой леди. «Мерлин, — подумалось внезапно ей, — а ведь это значит, что со дня на день может начаться война». Её последний сын может погибнуть, и тогда великий род Блэков прервётся окончательно.       — Но это ещё не все плохие новости, — не остановился Альбус.       — Да что может быть хуже?! — пискнули откуда-то из угла.       — Из некоторых источников мне стало известно, что у Тёмного Лорда появился новый, неизвестный нам доселе союзник, — Дамблдор внимательно посмотрел на пискнувший угол. Нимфадора сжалась, смутившись собственных наглости и неуважения к десятку находившихся рядом взрослых магов. — Но не просто союзник, гораздо опаснее…       Угнетающее молчание вновь стеклянным куполом накрыло дом.       — А можно ли доверять твоим источникам, Альбус? — Протез Грюма бешено вращался в глазнице. Бывший аврор тоже был заметно встревожен, но не спешил впадать в панику: он знал, что за птичка прилетает иногда к старику, чтобы поведать секреты своего хозяина. Знал, и не верил обозлённой вороне.       — У нас нет выбора, друг мой. — Очки-половинки сверкнули как-то очень уныло, почти отчаянно. — Этот союзник с огромной вероятностью равен Волдеморту по силе. И нам не выжить в борьбе с двумя Тёмными Лордами, если не сможем вовремя подготовиться. О, Мерлин мой, — прокатившийся по помещению вздох заставил вздрогнуть даже Вальпургу: столь много непонятных эмоций, от усталости до стыда, скрывалось в нём, — я уже ни в чём не уверен.       — Так кто же он? — Молли Уизли практически шептала.       — Брат Тёмного Лорда.       — Ты ведь понимаешь, что я не собираюсь менять свою политику? — Марволо задумчиво оглядывает развалившегося на диване Тома. Тот слишком длинный, чтобы полностью уместиться на двухместной кабинетной мебели, поэтому ноги в чёрных классических брюках свешиваются с подлокотника, едва не касаясь носами туфель огня в камине. Младший избавился от мантии, стоило им только подняться из подвальных помещений, забросил маску на верхнюю полку шкафа и разлёгся здесь, проигнорировав услужливо принесённые эльфами кресла.       — Абсолютно. Скажу больше, я по полностью с ней согласен, — Том приподнимает голову, переводя взгляд с потолка на своего собеседника. Старший сидит в кресле, словно на троне. Чёрная мантия с узкими рукавами, бледная кожа, красные глаза — в отблесках пламени он кажется демоном. Впрочем, нет, не просто демоном — королём Ада.       Том не знает, откуда у него такие мысли. С чего бы вообще вспоминаться маггловской религии, которую во времена приюта ему втолковывали на воскресных службах? Из-за горящего камина, превращающего кабинет во что-то демоническое, или из-за проникновенных рассуждений Марволо о политике? Наверное, из-за всего сразу.       — Тогда зачем спрашиваешь об этом?       — Я — это ты, только гораздо младше. Наши взгляды крайне схожи, но, вспомни, неужели в свои восемнадцать тебе не хотелось, чтобы тебя не только боялись, но и почитали?       — Любили, ты хотел сказать? — старший сжимает губы в тонкую линию и презрительно морщится. — Это всего лишь глупые юношеские желания.       — Отнюдь, — Том резко садится, сверля его насмешливым взглядом. — Я считаю, что нам вполне удастся добиться уважения магическиго мира. Не любви, — он презрительно фыркает, неосознанно копируя интонацию собеседника, — но уважения и почитания. Достаточно ведь перенести входы на платформу и в министерство, усилить щиты, создать территории с расширенным пространством — в общем, оделить магов от магглов, — и последние больше не будут доставлять проблем. Ведь как они могут сделать это, если практически не пересекаются с нами? С грязнокровками же ещё легче: можно ограничить их проживание рядом с чистокровными и полукровными волшебниками…       — Ты предлагаешь загнать их в резервации? — Марволо смеётся. Он склоняет голову к перебравшемуся поближе, на соседнее кресло, младшему, и тот невольно улыбается в ответ. — Я не имею ничего против, твои идеи хороши. Но как это связано с «почитанием»? Тем более, что, даже прожив десяток лет в обществе магглов, дети переносят его реалии на наш мир. Неизбежны бунты.       — Я думал об этом. Что скажешь, если мы будем отслеживать появление одарённых детей и с неосознанного возраста, скажем, год-полтора, забирать в резервации? — Том облокачивается на подлокотник, подаваясь вперёд. Он, кажется, горит идеей, заставляя и старшего прислушиваться к своим словам. — Ведь с Избранным это сработало! Конечно, всё было в обратную сторону, но только вдумайся: дети, которые с раннего возраста обучены реалиям магического сообщества, чистая кровь для затухающих аристократов, заранее введённая в общество. Более того, они будут понимать разницу между собой и чистокровными, не пытаясь поколебать их влияние!       — Это всего лишь пустые рассуждения, — Марволо качает головой, — но я не скажу, что твоя идея мне не по душе. Я даже представляю, как можно будет претворить её в жизнь. Только как ты предлагаешь бороться с оппозицией, которая возникнет после нашего прихода к власти? Изменять память столь большому количеству людей глупо и затруднительно, избавляться от них — тем более, а они вполне могут испортить всё, рассказывая грязнокровкам в резервациях об их, якобы, правах.       — Думаю, самых рьяных можно объявить вне закона: Егеря справятся с ними без проблем. У многих родственники и друзья станут членами нового общества — они последуют за ними, а тех, кто не решится, вполне можно держать под контролем с помощью угроз близким. Впрочем, — Том невероятным образом изгибается и ложится на согнутый локоть, смотря иронично сверкающими глазами, — большинство наверняка поддастся магии убеждения твоих речей.       — Ты, я смотрю, уже поддался, — мимоходом замечает Марволо.       — Почему ты так решил? — интерес в глазах Тома ничем не прикрыт, и старший вновь поражается, сколь ярко младший проявляет свои эмоции.       — На сегодняшнем собрании я ощущал твоё восхищение. Скорее всего, активизировалась связь между осколками души: всё-таки мы не отходили друг от друга практически сутки. И, не скрою, твои эмоции были мне приятны, — старший едва заметно улыбается, — хотя я до сих пор не уверен, как относиться к их присутствию в своей голове.       — О, я подозревал что-то такое. Знаешь, даже если мы будем против, с этим уже поздно что-то делать. Думаю, можно попытаться использовать нашу связь, но, если ничего не получится — просто расслабиться.       Марволо кивает, и кабинет погружается в тишину. На удивление, та кажется комфортной и в чём-то даже уютной, такой же теплой, как последние отблески в затухающем камине. Вся комната будто заполнена магией, странным сочетанием горячего, словно кипящий металл, и ледяного. Старший лениво покачивает ногой, чувствуя поразительное умиротворение. Том на соседнем кресле, кажется, вот-вот уснёт, и он протягивает руку, чтобы разбудить.       Стоит коснуться чужого локтя, как подушечки пальцев будто пронзает концентрированное удовольствие, отдаваясь горячей волной где-то в позвоночнике. По спине мгновенно пробегает сотня мурашек, а короткие волоски на руках встают дыбом.       Марволо отдёргивает руку.       О, Мерлин, кажется, они забыли кое-что ещё.