Troll mirror

      Марволо просыпается от того, что тепло с груди куда-то исчезает.       Он недовольно хмурится и, всё ещё не раскрывая глаз, проводит рукой в воздухе, стремясь найти его источник. Что-то мягкое и, он это знает, до отвращения приятно-тёплое находится слева, на расстоянии нескольких сантиметров. Это что-то сонно шипит, когда его холодные руки наконец-то находят обнажённое плечо и притягивают ближе: даже несмотря на не по-английски жаркий май за окном, ему хочется всё больше и больше прикасаться к этому человеку, вытягивая тепло до последней капли.       Том снова шипит сквозь сон, но сам прижимается ближе и возвращает руку куда-то в район сердца.        «Отвратительно», — хочет думать Марволо.        «Отвратительно приятно», — думает он на самом деле.       То, что между ними происходит, он может охарактеризовать только одним словом, вычитанным в какой-то книге ещё в далёкой молодости: родство душ. Это странно, это нелогично, это ни капли не полезно. Это до умопомрачения приятно.       А ведь если и может существовать такое явление, то они сейчас — единственное адекватное ему объяснение: одна душа, разделённая по неважным сейчас причинам между двумя телами. Один человек, существующий одновременно в двух версиях, при этом различающихся друг от друга. Вот уж точно, не об этом Марволо думал, когда создавал себе всё больше и больше якорей, обеспечивал бессмертие.       Но он бы не сказал, стоило быть искренним с самим собой, что эта связь и в самом деле столь бесполезна и неприятна ему. Осознание существования всецело верного, без единой возможности предать и даже желания это сделать, поддерживающего любые идеи и понимающего каждую мысль человека радовало. Да что там, Том был им самим — это невозможно описать словами. Он не просто лучший из возможных союзников (Марволо не мог называть другого себя «слугой» и ставить в один ряд в бездарными Пожирателями), он — равный. Ферзь, имеющий право быть королём, но добровольно уступивший это место. И, Мордред побери, невероятные магические импульсы при прикосновении являлись крайне приятным дополнением.       Воспоминания об удовольствии, разделяемом вот уже второй год, прервал хлопок, сопровождающий появление домовика. Старший не торопясь приоткрыл глаза и привстал на локтях, чтобы рассмотреть, кто из двух обитающих в поместье эльфов посмел прервать так прекрасно начинающееся утро.       — Господин, — вскричало лопоухое создание, но мигом осеклось, заметив угрожающий взгляд. — Господин, — продолжил он уже шёпотом, — явился домовой эльф с сообщением от лорда Малфоя. Он просит вас наведаться к нему или прислать свою правую руку для обсуждения деталей плана.       — Хорошо, — вздохнул Марволо, понимая, что дольше тянуть не стоит, и махнул эльфу исчезнуть, что тот выполнил в тот же миг. — Том. — Уже явно не спящий Младший приоткрыл глаза. — Ты всё слышал?       — Да, — тот потянулся с таким удовольствием на лице, что в мышцах потянуло уже у Марволо. — И я думаю, что этим заняться стоит всё-таки тебе. А я пока прогуляюсь по Лондону. Последние часы старого мира.       Чёрная маска смотрит на него ещё более чёрными провалами. Удивительно: он знает, что у брата Тёмного Лорда глаза светлые, но не может вспомнить, как же они выглядели в тот день. Только чёрные провалы.       А ещё — звон разбитых шаров с пророчествами, яркий синий свет и сотни, тысячи падающих полок. Будто комната с бесконечными стенами внезапно решила сложиться внутрь.       Это до сих пор кажется ему неестественным, а уж в воспоминаниях и вовсе выглядит сюрреалистичным, но с каждым разом приходится вспоминать: теперь он маг, и в этом мире, мире таких же, как он, возможно всё.       Прямо перед носом разбивается очередной шар с пророчеством. Он летит будто сквозь густое молоко, так медленно, что можно успеть разглядеть слетающие с поверхности пылинки. Шар действительно стар, и кто знает, сбылось ли это пророчество? А сможет ли сбыться сейчас, когда последнего его источника больше нет? И не мерещатся ли ему эти блестящие пылинки в паническом бреду?       Он не знает и не хочет знать — ведь сзади несётся Пожиратель, спереди спотыкается Рон, и нужно успеть, всё успеть. Подхватить друга за локоть, пригнуться, спасаясь от очередного убойного заклинания, и бежать дальше, как можно быстрее.       Ведь в его руке, левой, не рабочей, медленно нагревается другой шар. Тот, который ещё может спасти чью-то жизнь или оборвать её.       Внезапно ногу пронзает боль — он наступает на осколки шара. Они острые, очень, пронзают подошву стареньких маггловских кроссовок и впиваются в ступню.       — Рон! — Пророчество летит вперёд, прямиком в руки рыжему Уизли. А тот ловит, не зря хочет пробоваться в команду вратарём!       Но ему самому уже не успеть: приходится обернуться, нарочито медленно, чтобы успеть перевести дыхание, и резко вскинуть палочку.       И забыть все заклинания, потому что перед собой он видит чужие глаза в провале маски.       Глаза?       Глаза…       Чёрт, какого же они были цвета?       Гарри Поттер просыпается в холодном поту. Он чувствует, что кричит, но из его горла не вырывается ни малейшего звука, он хочет дышать, но не может сделать и вдоха, он пытается пошевелиться, но разрывается от боли в затёкших конечностях. Проходит не меньше минуты, прежде чем он осознает, что воздух с сиплым воем просачивается в его лёгкие.       Этот жуткий сон – интерпретация всех ужасов подсознания, воплощенных в виде прошлогодней битвы в министерстве. Тогда ему тоже снились сны, но они были иными: чёрные, пустые, очень холодные и невероятно болезненные — каждую ночь ему казалось, будто из головы снова и снова выдирают что-то очень привычное, а живот раз за разом протыкает металл. Но потом, когда Дамблдору донесли о планах Тёмного Лорда на пророчество, а он бросился с своими друзьями на защиту такого маленького, но такого важного стеклянного шара, сны изменились. Теперь ему снилась правая рука Лорда — человек в чёрной маске и забытыми, но отпечатавшимися в памяти глазами.       Гарри не знал, почему этот человек тогда просто прошёл мимо, почему не попытался напасть. Стремился заполучить пророчество? Но даже он, тогда ещё пятикурсник понимал, что оставлять за спиной врага глупо. А этот человек оставил.       Да ещё и маска… Чёрная, отличающаяся от остальных, она напоминала ему что-то.       Гарри непроизвольно потёр шрам на животе. Он тогда чудом остался жив, но из-за шока не смог вспомнить практически ничего о происходящем. Только свой животный ужас, когда клинок вспорол ему кожу.       Сейчас шрам даже не болел: может, тянул немного в особенно нервные моменты, но не болел и выглядел, в общем-то, неплохо. Джинни даже нравился, она вспоминала маггловскую поговорку, в которой говорилось, что шрамы украшают мужчину. А Гарри боялся, потому что не помнил, и желал отомстить, потому что ему ни разу не понравилось умирать.       Он осторожно встал и направился в медицинское крыло, в надежде раздобыть там зелье сна без сновидений: пусть сегодня ложиться снова было уже поздно, но следующую ночь он бы очень хотел провести без кошмаров и снов-воспоминаний.       Однако медведьма оказалась занята: она суетилась вокруг Дамблдора, сидящего на одной из коек.       — Гарри? Здравствуй, что у тебя произошло? — выглядел директор подавленно, Поттер бы даже сказал паршиво, но всё-таки постарался улыбнуться.       — Кошмары, директор, а у вас?       — Они же, мальчик мой.       На несколько секунд возникло молчание. Не напряжённое, нет, но отчего-то очень пугающее, нервное.       — Сегодня что-то произойдёт, нам стоит быть готовыми и укрепить защиту, — директор внимательно смотрит на своего героя: поймёт или нет? Испугается ли?       — Вы думаете, Волдеморт нападёт сегодня? — внутри что-то холодеет, а сердце замирает на мгновение. О Мерлин, нет, он ещё не готов, он не сможет, не справится… Ему ведь всего шестнадцать!       — Не думаю, Гарри, знаю, — Дамблдор кладёт старческую ладонь ему на плечо, сжимает некрепко, но уверенно. — И я знаю, что мы победим, — и звучит это так уверенно, что Гарри внезапно становится очень-очень спокойно.       — А что вы сделаете после победы в первую очередь?       — Съем целую коробочку лимонных долек.       Том и не думал, что штаб Ордена Феникса будет выглядеть…       Так.       Странно, неуместно, запущено. Несмотря на всю защиту, за годы без адекватных хозяев истончившуюся и устаревшую, дом на Гриммо поражал скорее своей разрушенностью: темные грязные стены, выбивающиеся из общей картины очаровательных английских домов, перекошенные оконные рамы. Да что там, здание было выставлено на обозрение магглам, из-за чего решивший заглянуть сюда из чистого интереса Том мог наблюдать рыжие и не очень макушки в окнах-провалах.       Насколько же надо ненавидеть место, где живёшь, чтобы привести его к такому упадку? Впрочем, безумцы всех целеустремлённей, а Орден, всё ещё не опустивший руки даже спустя два года, иным словом назвать было нельзя.       Внезапно шею сзади опалило чьё-то горячее дыхание, заставляя мурашки пробежать по позвоночнику. Впрочем, почему «чьё-то»?       — Не ожидал найти тебя здесь, — Марволо встал по левую руку от него. Близко, настолько, что магия начала сгущаться в этих жалких сантиметрах, но всё ещё не касаясь. Это было негласное правило, установленное ими в первые же дни — никаких прикосновений вне дома, даже если, казалось бы, никто не может находиться поблизости. И не было этому каких-либо особенных причин, но исполнять его стало своеобразной игрой: подойти ближе, задеть дыханием, прикоснуться взглядом.       — Не ожидал, что задержусь, — указывает в сторону окон-провалов. — Они ведь даже забыли скрыть дом.       — Бездари. — Внезапно дверь распахивается и оттуда вылетает чьё-то лохматое тело. Не рыжее, но разницы особой нет — Том так и не научился различать представителей этой семейки. — Неужели они действительно ни о чём не подозревают?       — Я бы сказал, не хотят подозревать. Как бы мы ни относились к Дамблдору, из всей этой шайки он — самый ответственный. — Лохматое тело оглядывается, мотает головой как собака и забегает в штаб, кажется, что-то крича. — Наконец-то они заметили, сейчас скроют дом. Нам больше здесь нечего делать, идём?       Марволо кивает, и они оба исчезают в воронке аппарации, так никем и не замеченные.       Зал освещают только свечи. Как в Хогвартсе, они парят тут и там, отбрасывая причудливые тени на каменный пол, на гобелены и на лица ближнего круга. Те стоят по периметру стола, без масок, тихо переговариваются друг с другом и ждут команды Лорда.       Где-то там, в Косом переулке, их ждёт однородная тёмная масса. Сплошь и рядом — летящая дымчатая ткань пожирательских мантий, тут и там — белые пятна масок. Их много, не десять и даже не сто. Несколько сотен магов, мифических существ и разнообразных тёмных тварей, что копошатся, храбрятся и подбадривают себя заливистыми криками. С такой силой, если подумать, можно сломить оборону Хогвартса одним только числом.       Но это всё там, среди кривых лавок и забившихся в свои углы обывателей. А здесь — ближний круг, те, кто имеет способность и право командовать безликими массами, те, кто по итогу всего получат власть, лучшие из лучших. И они действительно достойны, ведь доказали это во множестве сражений как на поле боя, так и на просторах министерства.       Марволо поднимает свой бокал с края стола. Стекло в свете свечей переливается золотыми искрами, а вино кажется тёмным и густым, словно кровь.       — Друзья мои, — он начинает тихо, практически беззвучно на фоне гула голосов, но все разговоры мгновенно затихают, а лица обращаются к нему. — Мы все давно ждали этого дня, готовились к нему, трудились и верили. Вы все отлично постарались за прошедшие два года, вы смогли перевернуть мнения масс и практически задавить так называемую «светлую» сторону прекрасной политикой. И я хвалю вас за это, ведь все мы прекрасно знаем, насколько ценно мнение народа. — Нагайна, будто вторя словам Старшего, скользит по плечам Тома, перебираясь на стол. Она всё ещё пугает Пожирателей, но сейчас её появление лишь раззадоривает их: они сильны, они могущественны, на их стороне даже тёмные твари и ужас, что они воплощают. Разве могут они проиграть? — Но мы на войне, а на войне сражения происходят не только в умах людей. Сегодня состоится главная, решающая битва. За место, которое многих из нас просили считать домом, которое оставило на личности каждого свой отпечаток, и которое, мы все знаем, является последним и самым главным оплотом оппозиции. — Тишина разрывается проникновенной речью, огни на свечах дрожат от напряжения и густого тумана магии, растекающейся по залу. — Эта победа изменит ход войны, она заставит их сдаться — а мы войдём в новый мир победителями, с гордо поднятыми головами. И даже не думайте сомневаться в ней! За нас, за победу, за Хогвартс! — и Марволо разжимает ладонь.       Бокал падает на пол, в воцарившейся на секунды тишине звонко разбиваясь на сотни сияющих осколков. Вино брызгами проникает в воздух, смешивается с разлитой в нём магией и ураганом невидимых эмоций. Будто драгоценные камни на секунду зависают в пространстве, а потом — разбиваются о пол на сотни таких же камней.       Нагайна радостно шипит, а Тому хочется так глупо, по-маггловски, аплодировать.       — За Хогвартс! — вторит эху Лорда дюжина голосов.       Они уничтожают тишину, ломают её и стирают в пыль, заставляя стены мелко дрожать, а гобелены — раскачиваться.       Они звучат — и следом дюжина бокалов разбивается в дребезги.       Том выходит из шкафа первым.       Перед собой он видит Малфоя-младшего, с неприкрытым восхищением пополам с самодовольством разглядывающего его отряд. Мальчишке действительно есть, чем гордиться: он починил этот шкаф в одиночку, весьма быстро и при этом оставшись незамеченным стариком Дамблдором, так что он предлагает тому присоединиться. Может, не участвовать в битве, но ребёнку будет полезно своими глазами увидеть, как рушится старый мир. Тот, конечно же, сразу соглашается и клянётся держаться позади и остаться в Большом зале, как только они захватят его. Клянётся и смотрит с небывалым восторгом, пусть и силясь скрыть его за маской аристократа — за прошедшее время Лорд, как и его правая рука, обрёл небывалый авторитет в глазах союзников и их семей. И Том даже думать не хотел, что могло бы быть, возродись Старший без его помощи — по ритуалу Петтигрю.       — Здесь налево, — командует он, видя перед глазами те же коридоры несколько десятилетий назад. Хогвартс не изменился, будто весь замок с незапамятных времён погружён в стазисное поле, где время замерло на отметке средневековья. — Все студенты сейчас должны быть на ужине, так что нет смысла обходить мимо гостиных, — поясняет Том Малфою, шёпотом задавшему вопрос кому-то из своих соседей.       — Но разве это не самый короткий путь? — спрашивает было тот, но осекается, замечая впереди компанию школьников. — Поттер!       И в смом деле, в первых рядах этих нахохлившихся, словно боевые воробьи, студентов Младший замечает давно знакомое лицо. Гарри Поттер — избранный пророчеством, якобы равный Марволо, крестраж. По крайней мере, когда-то им был.       Том прекрасно помнил, что не верил в силы героя, в его способность выжить после того, как побывал на границе мира мёртвых и истёк кровью на пепельной траве кладбища. Но темноволосый лохматый парнишка оказался живучим и сейчас злобно, с непонятным волнением в глубине зрачков, всматривался в него.       За спиной избранного переминался с ноги на ногу рыжий увалень, вероятно, Уизли, а по левое плечо стояла девушка с пышными волосами. У неё дрожали руки. Ещё трое – блондинка, рыжая и, кажется, азиатка – тряслись всем телом, будто в глубине души желали сбежать, но не решались оставить друзей. "Какая самоотверженность", – подумалось Тому, – "они пытаются сражаться, хотя и совершенно к этому не готовы. А ведь всё потому, что маги слишком разрозненны, не могут объединиться и организовать маломальски правильную защиту, армию — даже против общего врага. Взрослые сидят по домам и надеются, что их спасёт горстка школьников во главе со стариком, а министерство — авроры! — и вовсе предпочитают войну не замечать. А потом будут говорить, что всегда находились на стороне победителя и верили в них, а помочь не могли — защищали никому уже не нужное министерство".       — Никого не убивать. — Палочка сама прыгает в руку, и Том думает, что никто и не заметит, если его отряд задержится здесь на пару минут. Только чтобы преподать детворе урок и избавить себя от шныряющего по замку Избранного. — Не задерживайтесь, мы здесь не ради драк со студентами.       Поттер злобно сверкает глазами, отталкивает своих соратников в сторону с каким-то пафосным невнятным криком и прыгает вперёд. Это забавляет. И если сам Том умудряется сохранить серьёзное выражение лица, то подозрительно закашлявшийся где-то за спиной Пожиратель — нет. Все эти юноши и девушки перед ними всего лишь дети. Пускай, многие из них уже встречались с Пожирателями — теперь Младший замечает несколько знакомых по прошлогодней стычке в министерстве лиц — это не делает их более опытными противниками. Способными противопоставить взрослому опытному магу хоть что-то.       Да тот же Поттер. Он выкрикивает заклинания во всю мощь лёгких, будто это сделает их сильнее или нарисует мишень на теле противника. Но он знает многое, к примеру, некоторые заклинания вне школьной программы. Их большей частью преподают на курсах авроров, а этот ребёнок разбрасывается ими как давно знакомыми и родными. Но руки его дрожат, а проклятья либо разбиваются о щит Тома, либо вовсе бьют куда-то в стены.       Где-то сбоку пролетает Круцио.       — Вы что, совсем колдовать разучились? — Младший посылает в перестаравшегося Пожирателя жалящее проклятье. — Вспоминайте школьную программу, господа, это всего лишь дети. Ещё раз увижу непростительные — прокляну.       Раздаётся знакомый кашель-смех, но на этот раз ему вторит гул ещё нескольких таких же смешков. Ситуация абсурдна: у них в полном разгаре битва, война — а командир запрещает слишком сильно калечить детей. И даже не потому, что это дети — неразумные, но полезные для будущего страны существа, а потому, что недостойно взрослого самодостаточного мага побеждать беспомощную детвору такими заклинаниями.       И Пожиратели смеются, переговариваются. Кто-то заключает пари: сможет ли избавиться от своего противника за две минуты, используя только заклинания третьего курса, кто-то просто шутит над вызвавшим всю эту кутерьму товарищем. Сам же Том вновь обращается к замеревшему от непонимания и, пожалуй, возмущения Поттеру.       Им стоит поторопиться, ведь где-то там Марволо уже готовится начинать штурм внешних щитов Хогвартса.       — Иммобулюс. — Избранный пытается увернуться, но не успевает и падает на одно колено. Он парализован, но продолжает сверкать глазами, будто в попытках преодолеть магию силой воли. Но увы, это не Империус, который можно подавить при должной сноровке.       Том делает знак своим спутникам заканчивать и поднимает тело героя левикорпусом — стоит продемонстрировать Дамблдору, насколько же он недальновиден был, когда решил послать в авангард ребёнка. Тот не смог ничего противопоставить Тому в двадцать, так что же у него есть против Марволо, прожившего уже целую жизнь?       — Я, честно, не думал, что ты сможешь выжить, — пока они идут к Большому залу, Поттер побезумнее Грюма вращает глазами в стороне. Но он замирает, когда слышит эти слова. — Представляешь, пророчество ведь больше не имеет смысла. Оно было сказано пьяной прорицательницей, почти забывшей, что значит «видеть», и я не удивлюсь, если это её первое и последнее настоящее пророчество. Но в том году мы всё-таки получили его, хотя это того не стоило. Единственная важная, как по мне, мысль заключалась в том, что ты, герой, будешь признан Лордом как равным себе. Знаешь, что такое «крестражи»? Старик должен был тебе рассказать, но, могу поспорить, он забыл упомянуть, что ты сам стал одним из них после известной ночи. — Зрачки почти полностью скрывают зелёную радужку, а губы, вопреки заклианию, слегка приоткрываются в выражении крайнего шока. — Именно. В этом и заключалось пресловутое «равенство». И два года назад мне понадобился осколок души Тёмного Лорда, что был заключён в твоей голове, так что, поздравляю, больше ты не обязан спасать мир. И спасибо, что сохранил его. Мне жаль, что ты не умер тогда.       А потом они входят в Большой зал. Там нет ни директора, ни большинства преподавателей, а состав старших курсов весьма проредел. Но каждый, кто не принимает участия в обороне, оборачивается в их сторону.       — Как интересно. Я смотрю, вы всё-таки не сидели сложа руки.       Северус Снейп не знал, что ему делать.       Он любил Лили всей душой, он верил в неё и до последнего пытался защитить. Но не сумел — она погибла в последний день второй магической войны.       Он клялся защитить её сына, он действительно желал исполнить это, пусть и не мог избавиться от лица Джеймса Поттера перед глазами всякий раз, когда смотрел на него. Но не сумел — мальчишка практически умер у него на руках два года назад.       Он больше не хотел опаздывать, проваливаться и наблюдать за тем, как рушатся его идеалы. Ведь именно за этим — за силой, что способна сделать его могущественнее, поставить во главу мира магов, Северус Снейп некогда пришёл к Тёмному Лорду. Он хотел стать чем-то бóльшим, чем просто маленький человек, хотел защитить Лили и доказать, что никакие Поттеры и в подмётки ему не годятся.       А потом Лорд сошёл с ума и вместо силы и любимой девушки зельевар получил лишь горечь и разочарование: первый труп на своих руках. И будто этого было мало — по собственному желанию впрягся к директору Дамблдору преподавателем и двойным шпионом. Но тогда всё казалось логичным, а Хогвартс — надёжным пристанищем от гнева безумца, на случай внезапного возрождения оного.       Но теперь всё изменилось, и Северус буквально не знал, что ему делать. Чью сторону занять, кого поддержать в этой битве? Дальше шанса сменить сторону и определиться у него не будет: каждый знал, что битва за Хогвартс станет генеральным сражением. Либо Лорд победит и получит власть над магической Британией, либо Гарри Поттер исполнит своё предназначение и спасёт её, Британию, от тёмного мага. И если ещё несколько лет назад Снейп не раздумывая присоединился бы к Ордену Феникса, сейчас будущее не казалось столь чётким.       Лорд вернулся адекватным, могущественным и харизматичным, даже более, чем не заре карьеры. Он не убивал магглов направо и налево, скорее, ему было плевать, не приказывал вырезать под корень деревни и целые магические семьи. Вместо этого — восстанавливал влияние среди аристократии, убеждал присоединиться магические народы и медленно, незаметно, просачивался в человеческие умы. Пожалуй, подготавливал почву для резкой смены режима (а в том, что он изменится, тоже никто не сомневался).       И теперь Северус Снейп не знал, что ему делать.       — Что ты здесь делаешь? — Люциус Малфой как всегда появляется очень не вовремя, но и в нужную секунду одновременно. Как ему это удаётся, оставалось и остаётся величайшей тайной всех времён. — Мы начинаем наступление: отряд плацдарма успешно захватил Большой зал, но многие ученики и практически все профессора задействованы в защите. Их не пробить так легко, поэтому нам бы не помешала твоя помощь: знаешь какие-нибудь входы, о которых мог забыть директор? Было бы неплохо отправить группу в тыл.       — Да, конечно, — немного запоздало отвечает зельевар, — вроде бы есть вход из лавки Зонко в Хогсмите, как раз подойдёт для группы в пять-семь человек.       Это удивительно: гордый аристократ, как и множество подобных ему, готов сам предлагать идеи и искать способы осуществить захват замка. Он искренне желает этого, и что-то внутри Снейпа откликается на такую искренность.       — Ты прав, этого должно хватить, чтобы отвлечь внимание и прорвать щиты изнутри. Нужно сообщить Лорду, — Малфой кивает и собирается было уходить, но замирает в полуобороте: — Сегодня мы все сделаем шаг в новый мир, Северус, мир, где каждый волшебник получит только то, что заслуживает. И ты достоин не пустых воспоминаний, а будущего.       Его глаза горят каким-то безумным фанатичным огнём.       И Северус Снейп чувствует, как тот вспыхивает в его собственных зрачках.       Том с искренним интересом наблюдает за тем, как зачарованные свечи выписывают восьмёрки вокруг головы какого-то третьекурсника. У того на лице выражение ужаса вперемешку с глубоким шоком, а у его соседей — столь же глубокого немого вопроса. Пожалуй, даже фантазия грязнокровок за гриффиндорским столом не могла предположить, что суровые захватчики-Пожиратели будут на спор заколдовывать свечи Большого зала и заставлять их выписывать разнообразные кренделя над головами.       Рядом с Томом играют в магические шахматы Долохов — тот самый, что многозначительно покашливал, заставляя весь отряд давиться от смеха — и юный Малфой. Необычная компания, вместо классической привычной игры соревнующаяся в проникновенных речах. Кто сможет сильнее воодушевить своих деревянных солдат — за тем и победа. Что интересно, оба пока шли вровень: Пожиратель выбирался за счёт опыта и давно услышанных речей Лорда, а аристократ — при помощи кровно заложенных навыков прожжённого политика.       За столом преподавателей расселись герои-старшекурсники. Они не могут пошевелиться: кого парализовало, кто просто привязан к стулу-трону, да и речи нервную детвору благополучно лишили. И избавиться от пут они не смогут — два самых невезучих Пожирателя вынуждены периодически проверять состояние пленников. И не то что бы Том волновался, что те смогут сбежать и что-то натворить, скорее, хотел избежать лишней мороки, которая обязательно при этом возникла бы.       Внезапно, одна из свечей, кружащих вокруг третьекурсника, падает. Она чудом не поджигает пышную шевелюру мальчишки и заставляет того с полузадушенным воплем податься назад, сшибая, что естественно, оставшиеся парящие огни. Группка гриффиндорцев мгновенно раздвигается, образует пустое пространство вокруг пострадавшего, а Пожиратель в стороне — тот самый, что управлял свечами, — громко поминает Мордреда и Моргану.       Пожара не возникает: то ли срабатывает очередная магическая особенность Хогвартса, то ли сам виновник успевает что-то предпринять, но смех вокруг затихает, а все лица приобретают подозрительно-заинтересованные выражения.       — Руки у тебя дырявые, — Долохов прекращает нести вдохновенно полную чушь о равенстве и братстве и тыкает пальцем в ругающегося коллегу. — Спорю, что смогу заставить шесть таких свечей танцевать вальс, не поджигая напропалую волосы маленьким грифам.       — Да ну, шесть — это не интересно, — присоединяется к разговору Малфой, — удержишь десять?       — Да я и дюжиной провальсирую, если будут деньги, — смеётся, — но ты можешь заплатить натурой, душенька! — и под хохот окружения подмигивает возмущённому аристократу.       Марволо слышит скандирующие что-то голоса ещё до того, как входит в Большой зал.       Отряд плацдарма, видимо, совсем заскучал, когда обнаружил там полное отсутствие достопочтимых профессоров, и теперь развлекается как умеет — разрушая всё вокруг и нагоняя на школьников безликий ужас. Безумный настолько, что у тех не возникает даже мысли о сопротивлении — только желание пережить этот вечер без потерь и в своём уме.       — Давай, Долохов, я поставил на тебя! — ударяет по ушам вопль, когда Лорд входит в зал.       — Шестнадцать, чёрт, как ты это делаешь? — возмущённо слышится из толпы, столпившейся, судя по гобеленам, у гриффиндорского стола.       — Ну нет, до двадцати ты не дотянешь — я победил! — светлая, явно малфоевская, макушка высовывается наружу и победно оглядывает зал. — Ой… — полузадушенный писк мгновенно заставляет толпу схлынуть.       В центре прямо на столе сидит Долохов, а вокруг него кружатся в бешеном танце зачарованные свечи. Их много, явно больше десятка, но Пожиратель не выглядит сильно сосредоточенным на поддержании ритма. Будто ему вовсе не доставляет проблем контроль такого большого количества движущихся объектов.       — Советую вам поднять планку до двадцати шести, — Марволо выхватывает среди толпы Тома. Тот стоит немного в стороне и смеётся глазами, наблюдая за паникой на лицах Пожирателей: сам Лорд явился, что же им делать? Стоит ли срочно уничтожать улики и каяться? Или можно просто принести Долохова в жертву? — Младший, что скажешь?       — Поставлю на двадцать восемь, — отвечает тот, будто действительно не понимает вопроса, но практически сразу становится серьёзнее. — Большая часть защиты держится на Дамблдоре, профессора отвечают за контратаку и обеспечивают безопасность ученикам, — он оглядывает притаившихся младшекурсников, — тем, кто находится поблизости, вероятно. Центр обороны, как мне удалось узнать, находится в районе Астрономической башни. Предположу, что и директор сейчас на её вершине.       — Замечательно, — Марволо жестом приказывает Долохову принять командование. — Составишь мне компанию?       — С удовольствием.       За густым дымом не видно звёзд.       Чёрное облако на вечернем небе выглядит неестественно, будто брюхо огромного дракона — это стаи дементоров кружат над замком. Они всё ещё не могут проникнуть под купол щита, но уже готовятся, чувствуют, что ждать осталось недолго.       Альбус Дамблдор слышит тихие шаги и опускает взгляд с пугающей черноты неба на вспышки заклинаний внизу. Он знает, кто поднимается по ступеням, знает, чем закончится встреча с этим человеком, но не хочет знать. Верить и надеяться — единственное, что ему осталось. И, быть может, маги могли бы бороться с Лордом, дать ему должный отпор и выиграть эту войну за свои устои и идеалы. Если бы объединились, если бы осознали всё раньше и начали бы готовиться. Но они не сделали этого, будто и вовсе не хотели сопротивляться — будто им необходимы изменения, что несёт Том Марволо Реддл на подоле своей мантии. Не важно какие, лишь бы они разбавили болото, в которое превратилась магическая Британия за последние пять десятилетий.       — Здравствуйте, профессор, — шаги останавливаются, а такой знакомый голос приветствует Альбуса.       — Не стоит принижать чужие заслуги, Марволо, он уже давно стал директором, — во втором голосе звучит неприкрытая насмешка. Он очень похож на первый, практически идентичный, но всё же немного иной.       Дамблдор оборачивается. Он не ожидал, что Тёмный Лорд приведёт кого-то ещё, но видит перед собой Тома Марволо Реддла, как тот мог выглядеть через несколько лет после окончания Хогвартса. Он помнит о загадочной правой руке, о встрече Гарри Поттера с ней, о слухах про внезапно объявившегося у лидера Пожирателей «брата». Но никто из людей, эти слухи распускающих, он знает, ни разу в жизни не видели Лорда в детстве. Такое сходство невозможно, если только они не были рождены близнецами — а Альбус точно знал, что это невозможно.       — Кто ты? — сипло вздыхает директор, не отводя взгляда от серых, — вот тот цвет, что ты искал, Гарри, — глаз.       — Не лучший выбор для последнего вопроса, — Старший поднимает волшебную палочку, — но это не моё дело. Он — это я.       — Если точнее, сумевший самостоятельно возродиться крестраж, — Младший отзеркаливает движение, и Дамблдор отступает на самый край каменного парапета. Потоки воздуха, поднимающиеся снизу развевают полы его серебряной, вместо всех тех невидимых звёзд, мантии. — И, скажу вам по секрету, именно я почти убил вашего избранного два года назад. Ничего личного, директор, мне просто нужно было вернуть свою душу.       И в Альбуса Дамблдора летит сразу два луча Авады Кедавры.       Но ни один из них не попадает: директор делает шаг назад, в пропасть, и летит вниз. Пускай он всё равно умрёт, увидеть в последний раз небо — единственное, чего он хочет. Последнее желание обречённого старика, которому не суждено будет увидеть дивный новый мир.       От слёз печали по уходящей эпохе не видно даже дыма над головой.       А потом в спину ударяет ветер, высушивает с лица одинокие капли, — и Альбус Дамблдор видит её.       Первую звезду.       Северус Снейп слышит звонкий свист, видит медленно наползающий на лицо противника ужас и оборачивается. Он не понимает, почему все вокруг останавливаются, задирают головы и шумят, пока не переводит глаза в небо. С высоты Астрономической башни, сверкая, летит маленькая одинокая фигурка в развивающейся серебряной мантии.       Северус Снейп узнаёт её.       Его рука непроизвольно поднимается вверх, а из палочки вырывается столь же зелёный, как глаза любимой им некогда девушки, столп искр.       Впервые за всю свою жизнь он правильно выбрал сторону. Они победили.       Он победил.       Люциус Малфой не может отдышаться. Его трость давно забыта в пылу битвы, причёска не так идеальна, а мантия подпалена в нескольких местах. Но ещё рано останавливаться — впереди стоит кто-то из авроров, разумно прихваченных Грюмом. Люциус Малфой до побелевших костяшек стискивает волшебную палочку, но противник не спешит нападать.       А потом он слышит безумный счастливый смех Беллы. И оборачивается, чтобы невольно прикипеть глазами к падающему, словно поломанная кукла, Дамблдору.       Он посылает в небо искры невинно-белоснежного цвета: как цвет его рода и его семьи.       Долохов не видит, что происходит на улице, но слышит громогласные крики, славящие победу. Он забывает о споре, роняет все свечи, парящие вокруг, и со всех ног мчится к выходу. Он знает: за его спиной так же бежит дюжина магов, словно малые дети, впервые получившие своё письмо из Хогвартса.       Антонин не видит падающее тело, но видит сияющие разноцветные вспышки.       Его залп — алый, как пламя свечей, всё ещё стоящее перед глазами.       Марволо не смотрит вниз, он знает: старик избежал Авады и сам выбрал свою смерть.       Вместо этого он поднимает глаза к небу, где поначалу редко, а потом всё чаще и чаще вспыхивают яркие искры. Зелёные, синие, золотые — маги не задумываются о «принадлежности» цветов тем или иным факультетам и фракциям, ведь все они уже давно не дети. В эти минуты их мир становится един, обретает ясное будущее.       Вспышки — празднество его преображения и символ надежды.       Том рядом изучает небо с каким-то детским восторгом — и Марволо не удерживается, притягивает его к себе. Он впервые нарушает собственноручно высеченное ими привило, но даже не собирается когда-нибудь останавливаться на этом. Пусть все правила остаются в старом мире, а новый они построят с нуля, сами. И никто более не в силах им помешать.       Над головами разрываются сотни цветных вспышек. Новые звёзды, что светят сейчас куда ярче одинокой белой точке в вышине.       И в свете этих звёзд Тёмный Лорд с упоением целует своё второе «Я», будто хочет объединить половинки расколотой души.