Рождество
29 декабря 2018 г., 22:44
И если скорбь дано мне превозмочь, Не наноси удара из засады. У. Шекспир, Сонет 90
Стою возле украшенной ели, пряча ладони в карманы. Блейз рассказывает свои смешные истории о том, как его мама и её очередной жених катались на лыжах в Черногории. Теодор чистит мандарины, а Дафна и Пэнси постоянно забирают их у него. С бледного лица Нотта весь вечер не сходит розоватый румянец. Вероятно, ему всё ещё неловко находиться с девушками, особенно с Пэнси. Наши взгляды с Паркинсон не пересекаются. Мы расстались осенью, но всё ещё чувствуем неловкость. Я бы не хотел терять её как подругу, но не вижу в ней своей девушки. Если говорить откровенно, мы слишком хорошо знаем друг друга и очень похожи, чтобы быть парой. Да, иногда схожесть только мешает. Это наш случай. Мой взгляд скользит по залу, и я подмечаю, что на этом первом балу, который проводят в Великобритании после окончания войны, Гермиона стоит в стороне. Она прислоняется к стене спиной, а мимо неё проходят люди, искренне смеющиеся и обсуждающие свои планы на эти каникулы. Она держит в руках наполовину пустой бокал и часто моргает, сдерживая слёзы. Я нередко видел, как Гермиона пыталась не расплакаться и у неё это получалось. Надеюсь, что и на этот раз выйдет. Всё-таки Рождество. Слышу, как Блейз смеётся, и рассеянно улыбаюсь, когда он похлопывает меня по плечу. Я стал никудышным собеседником. — Твоя очередь рассказывать забавные истории, — говорит Забини. — Помните, первый курс, когда я следил за Золотой Троицей? В один вечер… — рассказываю о том, как застукал Уизли за ночными прогулками и подбросил ему под ноги хлопушку, а тот до смерти перепугался. — У него было вот такое лицо. Широко распахиваю глаза, вытягиваю вперёд руки и искривляю губы, непрерывно прыгаю на месте, имитируя бег Уизела. Теодор заливисто смеётся, а Блейз нагибается, держась за живот. Пэнси хихикает, а Дафна прячет лицо на плече подруги. — Уверена, он не был настолько… — Паркинсон смеётся вовсю, продолжая смотреть на меня, — …смешным! Скорее, привычно нелепым. — Но тогда-то я не знал, что он всегда такой! — я тоже смеюсь, выходя из образа Уизли. Когда наступает очередь Дафны, я вновь смотрю в ту сторону, где стояла Гермиона, но её там уже нет.***
— Прости, — слышится сдавленный всхлип в коридоре, когда я выхожу из зала, чтобы вернуться в свою спальню. Голос мне очень знаком. Грейнджер стоит в одной из ниш рядом с Роном. — Не надо извиняться, — Рон пожимает её предплечье. — Я всё понимаю, поэтому не волнуйся. Иди спать, а я вернусь к ребятам. — Я не могу веселиться. Мне до сих пор трудно… — Гермиона хватается пальцами за его мантию, сжимая их твёрдо и глядя на него, как провинившаяся собачонка смотрит на своего хозяина. Мне неприятно наблюдать за ними, хотя я и понимаю, что Грейнджер сама позволяет такое отношение к себе. — Знаю, поэтому и не обижаюсь на тебя, — Рон, кажется, привычно склоняется над ней и целует её в макушку. — Спокойной ночи. Зависть — плохое чувство, которое я испытываю, глядя на Уизли и Гермиону. Он разворачивается и замечает меня. Натянуто улыбаюсь, чтобы скрыть истинные чувства и желание врезать ему за то, что оставляет её одну и не понимает, что именно она чувствует прямо сейчас. — Малфой. — Уизли. Наше приветствие ледяное. Он заходит в шумный зал, закрывая за собой дверь, а мы с Гермионой остаёмся в полумраке. Я смотрю на то, как переливается значок «Head Girls»* на её простом чёрном платье. У меня прикреплён на мантии «Head Boys». — Пойдём, Грейнджер, — я вывожу её из оцепенения. Гермиона, вероятно, не хотела, чтобы я стал свидетелем их с Уизли разговора и той беспомощности, отразившейся на её лице, когда парень отвернулся от неё. Мы идём молча всю дорогу, а наши тёмные фигуры скользят по пустому замку. Должно быть, следовало с ней заговорить хоть о чём-нибудь, например, о составлении графика дальнейших дежурств, но горло сдавливает. — Наверное, ты удивлён, — говорит Гермиона, и я от неожиданности слишком громко втягиваю воздух. — Рон не настолько… бесчувственный, как тебе должно было показаться. Он меня поддерживал на похоронах родителей, я переехала в Нору, потому что он меня пригласил, да и в Хогвартс вернулась только потому, что… — …Рон тебя позвал с собой, — привычно заканчиваю за неё. Мы с ней похожи в этом: Блейз поддерживал меня на похоронах мамы, вытащил меня на улицу после месяца затворничества в Мэноре, уговорил вернуться в Хогвартс… Блейз хороший друг. — Именно, он позвал меня с собой. Без его поддержки я бы не стояла здесь. — Это же замечательно, — говорю я, убирая несколько прядей, упавших на глаза. Честно говоря, давно надо подстричься, но я забываюсь в учёбе и школьных делах, а когда вспоминаю про волосы, наступает глубокая ночь. — Я рад, что у вас всё хорошо, — нагло лгу, неестественно улыбаясь. — Ты поедешь на эти рождественские каникулы в Нору? — Там такая суматоха начнётся. Фред привезёт свою невесту, чтобы познакомить с родителями. Думаю, буду там лишней мрачной тучкой, портящей всю атмосферу, — Гермиона ёжится, опускает взгляд, глядя себе под ноги. — Я тебя понимаю. Значит, поедешь куда-нибудь ещё?.. — Нет, я остаюсь в Хогвартсе, — она мне улыбается. — А ты? — Я тоже. — Прекрасно, переделаем всю работу старост вперёд на несколько месяцев! — с энтузиазмом говорит Гермиона и грусть из её голоса почти исчезает, но меня сложно обмануть. Мы добираемся до портрета, я называю пароль и пропускаю Гермиону вперёд, придерживая дверь. Поднимаемся по ступенькам до своих спален. Я слежу за тем, как она открывает замок. — Счастливого Рождества, — желает мне Гермиона, мягко улыбаясь. — Счастливого Рождества, — отвечаю ей.***
У меня бессонница на протяжении нескольких месяцев. Кажется, что спать я не научусь снова никогда. Лёжа на своей кровати, я смотрю прямо на зелёный балдахин с вышитым гербом Слизерина. За двумя стенами в такой же спальне, которая отличается только балдахином, находится Гермиона. В этой гулкой тишине я оглушительно громко сглатываю. Сколько часов я вот так лежу? Два, три или четыре? Не знаю, только когда слышу заглушённый стенами вскрик, резко сажусь на постели, обхватывая себя руками. Женские крики — кошмар наяву для меня. Каждый раз слыша чей-то испуганный крик, меня бросает в дрожь. Ничего не могу с этим поделать, потому что перед глазами всегда возникает образ мамы, падающей замертво от непростительного, безразлично слетевшего из уст Волдеморта. — Тише-тише, — приговариваю я, раскачиваясь на постели. — Всё в порядке, это только воспоминание. И снова вскрик. И всё повторяется раз за разом, пока не наступает утро. Я никогда не накладываю заклинание на стены, чтобы не слышать, как Гермиона спит, борясь со своими кошмарами. Мне кажется, что это неправильно — оставлять её в одиночестве. Если бы я мог, давно бы зашёл в её спальню и разбудил. К сожалению, на это у меня права нет. Засыпаю, скорее от бессилия, когда наступает рассвет, а просыпаюсь ближе к обеду от запаха булочек с корицей, наполнивших всю башню. Я выхожу в гостиную, закутываясь плотнее в широкий халат. Гермиона сидит в кресле, читает книгу и пьёт из чашки горячий шоколад, а возле её ног, свернувшись в клубок, спит Живоглот. — Привет, — произносит она, не поднимая на меня взгляд. — Твои любимые вишнёвые кексы из Хогсмида на подносе, а зелёный чай с жасмином в чайнике. Осторожно, не сядь на свой подарок. В пёстрой красной обёртке со снеговиками, Санта-Клаусами и оленями, были три книги, самой первой оказался сборник сонетов Шекспира, а две другие были энциклопедиями, рассказывающими о маггловских изобретениях. Я неловко улыбнулся. — Спасибо, я рад, но это так неожиданно. Гермиона оторвала свой взгляд от книги и перевела его на меня. — Правда? Не думала, что это может быть неожиданным подарком. Мы же всё-таки друзья. — Подожди, — я поднимаю руку, — сейчас вернусь. — Если ты не приготовил мне подарок, я не обижусь, — Гермиона говорит мне в спину. — Не уходи. — Я быстро, — отвечаю ей, оглядываясь. Открываю верхний ящик своего стола. Рождество — хороший повод подарить ей подарок, не вызвав подозрений. Я достаю из шкатулки цепочку и небольшой кулон. Это фамильное зачарованное украшение, которое связано с перстнем и оповещает владельца, если хозяин одного из украшений находится в опасности. Мой подарок очень эгоистичный. И хоть я, держа его в руках, вижу образ мамы, у меня не возникает желания спрятать кулон обратно, наоборот, я надеваю перстень на мизинец, а кулон с цепочкой сжимаю в ладони. Чувствую взгляд Гермионы, обращённый на мою спину. — Если ты собрался в Хогсмид или ещё куда-нибудь, то я против, — она опирается рукой о дверной косяк, преграждая путь к отступлению. — Для меня лучший подарок — если ты будешь рядом. Отчётливо осознаю, что слова она произносит эти не с тем смыслом, который я хотел бы, чтобы она в них вложила. Она просто не хочет оставаться в одиночестве прямо сейчас, но, когда каникулы закончатся, Гермиона будет с Роном. — Я никуда и не собирался, — улыбаюсь ей, преодолевая расстояние между нами. — Это тебе. Подцепляю пальцем цепочку и разжимаю ладонь так, чтобы кулон оказался прямо перед её глазами. Тонкая, почти незаметная платиновая цепочка, небольшой овальный кулон, увитый плетёной розой. Если присмотреться, роза раскрывает свои бутоны, расцветает и увядает, а на их месте через несколько мгновений снова появляются бутоны и цикл начинается вновь. Роза почти скрывает аккуратную букву «М». Обещаю, что теперь ты никогда не будешь одна. — Я не могу принять твой подарок, — говорит она, и это ожидаемо. — Это фамильное украшение. Смотрю на неё исподлобья, всё сильнее мрачнея. Она неловко оглядывается, переступает с ноги на ногу. — Пожалуйста, — полушёпотом говорю я, зная, что она сдастся. И она мягко кивает, поворачивается ко мне спиной и поднимает свои волосы. — Не снимай его, ладно? Делаю шаг к ней, становлюсь почти вплотную и застёгиваю цепочку на её шее. Когда выдыхаю воздух из своих лёгких, её волоски дрожат, подмечаю маленькую родинку на шее и отступаю. — Хорошо, я не буду его снимать. Отвожу взгляд от неё, пытаясь скрыть свои эмоции за непроницаемой маской. — Спасибо, — Гермиона подходит ко мне, обнимает и целует в щёку. Мерлин, Грейнджер, что же ты делаешь? Что делаю я?***
Ужинать в почти пустом Большом зале очень уютно, особенно сидя напротив Гермионы за одним столом. Это первый раз, когда мы сидим здесь рядом, и я не могу перестать смотреть на неё. Она накладывает себе салат и накалывает на вилку кусочек запечённого картофеля, посыпанного сыром. — Пойдём в библиотеку? — спрашивает меня она. — Ты не ешь. Всё в порядке? — Да, всё хорошо, — я часто моргаю и опускаю голову, разглядывая нетронутое содержимое своей тарелки. — Давай сходим. Заполним расписание на первую неделю января. — Хорошая идея, а то от сегодняшнего безделья я чувствую угрызения совести, — Гермиона поднимает руки вверх и потягивается. — Завтра хочу полетать на метле, — поддеваю вилкой небольшой тушёный гриб. Аппетита у меня нет, потому что, как в детстве, объелся сладостей и теперь обычная еда мне кажется пресной. Вновь смотрю на неё. Чувствую себя вором, крадущем у Уизли Гермиону. Наверное, он тоже так думает, глядя на нас. Я постоянно задаюсь вопросом, терзающим меня на протяжении двух последних месяцев: неужели она не видит ничего? Поужинав, мы забрали свои бумаги в кабинете профессора Флитвика, необходимые для составления графика, и пошли в библиотеку. Гермиона выбрала самый дальний стол, с одной стороны которого стояла наряженная ель, а с другой находилось небольшое окно, ставни которого были плотно закрыты. Я сел рядом с ней, и Гермиона подвинулась, чтобы мне было удобно. Наши ноги почти соприкасались, и осознание этого не давало какое-то время мне покоя. Я ощущал, как по моей правой руке, которая слегка задевала рукав её свитера, бежали тёплые волны. Мои мысли всё крутились вокруг её небрежно лежащих волос, правой руки, сжимающей карандаш, пальцев левой руки, придерживающих линейку, опущенных длинных ресниц, поджатых губ, когда она чертит ровные линии, стараясь сделать их идеальными. Казалось, я плавился на чёртовой скамье и задыхался, не в силах унять хоровод из простых желаний: придвинуться ближе, убрать локон, спадающий на её лицо, случайно прикоснуться к её щеке кончиками пальцев, глубоко вдохнуть запах её волос и, в итоге, потерять голову. Мне хотелось ей сказать простое: «Я не могу отвести от тебя взгляд. Как ты этого не замечаешь, Грейнджер?». Мне хотелось ей признаться в том, что разрывает мою грудную клетку прямо сейчас. — Когда у старост Пуффендуя факультативы по зельям? Не осознаю, как сдавленным шёпотом произношу: — Я люблю тебя. Гермиона хмурится, а я готов испариться. — Что ты сказал? — По вторникам, — исправляюсь. — Нет, — она отрывает взгляд от пергамента, — мне показалось, что ты сказал что-то другое. Прости, я не расслышала. Ты что? — Забудь, Грейнджер, — отодвигаюсь от неё. — Тебе только показалось. — Хорошо. Считай, я тебе поверила. Если это была какая-нибудь колкость в стиле хорька, то я тебя прокляну. Мне смешно, и смех какой-то на грани истерики. Отлично, она ничего не расслышала. Прекрасно, просто потрясающе. Лучше и быть не может. Если бы услышала моё внезапное даже для меня признание, скорее всего, ушла бы к себе и мы больше никогда не общались как друзья.
