Часть 5
11 января 2019 г., 19:15
Генри разбудил тусклый солнечный свет, пробивавшийся сквозь давно не мытое окно. Бауэрс высвободился из хватки Патрика и подошёл к подоконнику. Ни животных, ни женщины внизу не было. Впрочем, других людей тоже.
Пат поднял лохматую голову, протер глаза.
— Ну что, свободны? Я же говорил. Это все ночь и темнота.
Потянулся и тоже подошел к окну.
— Идем, Генри. Надеюсь, нечисть убралась и не ловит нас за поворотом.
— Людей всё ещё нет, — мрачно сообщил Генри, когда они вышли на улицу, — но зато у меня есть умная мысль, и я ее думаю. Если Сильвия покойница, то… Нам надо найти ее могилу. И… Не знаю, может, провести какой-нибудь там ритуал.
— Пошли, — весело согласился Патрик, — днем на кладбище безопасно. А какой ритуал? Я вообще-то читал про один, надо взять землю с могилы, и дальше сказать какое-то заклинание… Да ладно, на месте разберемся.
Генри запахнулся в куртку.
— Зайдём по дороге в какую-нибудь забегаловку или магазин. Жрать хочется, — сообщил он.
— И мне тоже, — согласился Патрик. — Странным стал наш Дерри с тех пор, как его покинули жители.
Генри нахмурился. В мыслях промелькнуло что-то очень важное, словно обрывок воспоминания, который, показалось ему, мог бы объяснить ситуацию. Но, как Генри ни старался, он не смог понять, что именно ему вспомнилось.
Кафе было неподалеку, в стороне от оживленной прежде центральной улицы. Раньше Генри и Патрик туда порой забегали, иногда к ним присоединялись Вик и Белч. Вчетвером они покупали пиццу и колу и шли на берег речки, где могли поесть в свое удовольствие. Летом. Генри пожалел, что вспомнил об этом — на душе стало совсем паршиво. Радовало только одно: у него по-прежнему был Пат. Впрочем, даже если бы он смог сделать вид, что все в порядке, есть на берегу в дождь совсем не хотелось.
Генри толкнул дверь, убедился, что и здесь никого нет, порылся в холодильнике и без зазрения совести сунул найденную пиццу в микроволновку. Платить никому не собирался — никого ж нет.
— О, жрать хочется, аж сил нет.
Патрик разрезал пиццу на две части.
— Интересно, все-таки где все? И как они ушли? Что погнало их от домов, от своего жилья?
— Ожившие покойники, — хмыкнул Генри, уминая пиццу.
— Хм, а точно. На кладбище что-то произошло, и они ожили. И также те звери, которые… ну, ты понял. А вот что? Может, метеорит врезался в Землю? Я читал когда-то, там было так. Покойники вылезли из могил. По этой книге еще фильм сняли.
— Вот сходим на кладбище и все узнаем, — Генри опустошил банку колы и поднялся.
— Идем, Генри, — согласился Патрик. — Надеюсь, покойники не полезут к нам с лишними расспросами.
На кладбище Патрику приходилось бывать нечасто, и каждый раз, когда родители тащили его на могилу маленького Эйвери, он чувствовал себя неуютно. Потом просто начал удирать, если вдруг заходил разговор о том, чтобы поехать «навестить братика».
До кладбища они добрались за полчаса. За оградой показались памятники — помпезные и попроще. Казалось, будто дождь на время стих, лишь тучи бежали по небу.
— Думаю, нам туда, — почему-то шепотом сказал Патрик, указывая пальцем на восточную часть кладбища. — Там могилы старинные, в той части.
И нервно хохотнул:
— Вроде разрытых не видно.
Вдвоем они прошли по главной аллее, мельком поглядывая на кресты и плиты черного и серого мрамора и оглядываясь, будто ожидая очередного нападения. Но было тихо, очень тихо. Тишина давила на уши. Ни крика птиц, ни завывания ветра.
— Генри, смотри, — сказал Патрик в какой-то момент, — фамилия твоя. Однофамилец, что ли? Или родственник.
С недорогого памятника смотрел седой мужчина.
«Джером Бауэрс, 1925-1978».
— Дедушка, — пояснил Генри, — умер, когда я мелкий был. Отец сказал, что вскоре после того, как мать сбежала из Дерри.
Он хотел добавить что-то ещё, но Патрик словно завис как обычно, провалившись в свой выдуманный мир. Генри проследил за взглядом Хокстеттера и ойкнул, прижав ладонь к губам. Патрик вглядывался застывшим взглядом в могилу чуть поодаль.
На могиле был памятник черного мрамора — неуместно эффектный и, без сомнения, чрезвычайно дорогой. И с него на Патрика смотрел… он сам. Точно такой же, как на портрете в гостиной дома, откуда они так быстро улепетывали, услышав плач Эйвери. В том, что это был брат, который так и остался трехмесячным навеки, Патрик теперь не сомневался.
Под фото были выгравированы слова:
Ты ушел из жизни слишком рано
Нашу боль не выразят слова
Спи, родной, ты наша боль и рана
Память о тебе всегда жива
И дальше даты рождения и смерти.
— Выходит, меня не стало 25 июня, — пробормотал Хокстеттер, — а в октябре мне бы исполнилось семнадцать.
По его щекам покатились слезинки — как капли дождя…
Патрик никогда не плакал, тем более при Генри. Он и подумать не мог, что сможет разрыдаться. Но сейчас, видя собственное надгробие, не мог сдержать слез.
Он сел прямо на мокрую землю, поросшую жухлой травой:
— Мы умерли, Генри… Мы просто умерли.
Генри все так же стоял, зажимая рот ладонью. Теперь он все вспомнил. Как чавкала под ногами зловонная жижа, как он метался по водостоку, пока не споткнулся о что-то, похожее на крупную ветку. Растянулся в отходах жизнедеятельности города и при слабом лунном свете, пробивавшемся сквозь решетки водостока, увидел под мутной водой белое как снег лицо друга.
Вспомнил, как пытался докричаться до людей, но до кого докричишься из дренажной системы, да ещё ночью. Вспомнил, как волок тело друга, задыхаясь от испарений и путаясь в лабиринте клоаки Дерри, и как, окончательно ослабев, сполз по склизкой стене водостока в болотную жижу.
— Давай поищем… Может, ты похоронен рядом, — сказал Патрик, вставая и вытирая ладонью слезы, — Генри, ты лучший друг… И значит, мы, как в сказке — жили, умерли и похоронены в один день.
Могила Генри оказалась совсем неподалеку. Не такая помпезная, как у Хокстеттера — памятник попроще. Зато фотографию Оскар нашел отличную: Генри лихо улыбался, глядя в объектив. Это было одно из школьных фото, после общей фотографии класса фотограф делал снимки каждого по очереди.
И эпитафия была попроще, чем у Патрика:
Последний дар любви и скорби.
— Любви, — фыркнул Генри, — накушался я этой любви при жизни. Ремнем он меня любил ежедневно, паскуда.
Бауэрс зло пнул памятник.
— Мы задохнулись там от испражнений, Патрик. Чудесная смерть. Ты, скорее всего, заблудился. А я не смог вытащить твое тело. Не зря ассенизаторы надолго не спускаются туда. Кому сказать — не поверят.
Генри рассмеялся невесело, нашарил сигареты.
— Дай зажигалку, Пат. Лучше б меня Хэнском забил насмерть учебником биологии. И то не так мерзотно.
— Теперь все понятно. — грустно ответил Патрик, подавая неизменную зажигалку, — и то, что мы никого не видим, и то, что на нас нападали животные, которых я убил. И плач Эйвери, и дама в старинном костюме. И мое фото в черной рамке. И даже то, что парни убрали гитару. Ведь, кроме нас с тобой, на ней никто не играл. А про коллектор — я вот ничего не помню до сих пор. Только то, как бежал за Хэнскомом.
Он положил руку на плечо Генри.
— Что же, нам надо вернуться домой. К Эйвери.
— Зачем? — хмыкнул Генри. — Не все ли равно, где быть?
— А где? Там все-таки дом. И знаешь… мне кажется, мы должны быть там. Так будет, — тут Патрик потер лоб, — правильно.
И добавил тихо:
— Я скучаю по брату…
Они вышли с кладбища, провожаемые взглядом дамы в старинном костюме. Пес и кот теперь смотрели на них дружелюбно.
Улицы города были по-прежнему пустынны, но теперь это не волновало. И даже казалось логичным.
— Все осталось, как прежде. Просто мы не видим никого. А они — нас.
Дом Хокстеттеров уже не казался пугающим. Вдвоем они прошли в дальнюю комнату, некогда служившую детской. Там качалась кроватка.
— Эйвери, я вернулся, — тихо сказал Патрик, беря на руки насторожившегося младенца, — иди ко мне. И… прости меня, братик.
На его руках Эйвери заулыбался беззубым ртом.
— Если здесь есть Эйвери, где-то должно быть питание для Эйвери, — Генри потёр переносицу, с сомнением глядя на малыша. Потом скрылся в кухне и вернулся с бутылочкой.
— Ты нашел тут смесь? Но ведь… — Патрик не договорил и взял бутылочку. Кормить братца у него получилось, хотя и не сразу.
Устроив заснувшего Эйвери в колыбельке, они, шагая на цыпочках, вышли из комнаты. Генри лениво щёлкнул пультом и завалился на диван, бездумно таращась на голые тела, мелькающие на экране.
Патрик прилег рядом. Поглядел на экран, затем перевел взгляд темных глаз на Генри.
— Ты все еще собираешься дать мне в морду, если я буду распускать руки? — лениво спросил он.
— Покойников бить бессмысленно. Да и потом, если уж мы на том свете, хватит оценивать все предрассудками живых, — Генри откинул голову, улыбнулся Патрику. — А ты пробовал с парнями?
— Хм… Скажу, что нет, — хитро прищурившись, ответил Хокстеттер, — чтобы ты не ревновал.
А затем стал неистово целовать Генри.
Генри пытался отвечать на равных, но сам понимал, как это неловко и нелепо выглядит. А, впрочем, плевать — ему было волшебно хорошо.
Потом они лежали в обнимку, крутя боевики, эротику и триллеры по видику, и объедали холодильник, иногда отвлекаясь на укачивание малыша Эйвери. Генри чувствовал себя… Как дома.
Утром мальчишки выкатили коляску, устроили там младенца и отправились на прогулку. Дождь, наконец, закончился. На улицах стали появляться люди. Генри попробовал поздороваться с мистером Кином, папой Греты, но тот смотрел словно сквозь него, и Бауэрс махнул рукой.
— Плевать. Нам и не надо никого. Так спокойнее.
И замолчал, уставившись на небритого седого человека, пьяно покачивавшегося на скамейке, и, несмотря на раннее утро, сжимавшего в руке открытую бутылку дешёвого виски.
Бывший офицер полиции, а ныне безработный, живущий на пособие, Оскар Бауэрс являл собой печальное зрелище. Недельная седая щетина, да глубокие морщины вокруг глаз. Не первой свежести рубашка, заношенная кожаная куртка, стоптанные ботинки. Скамейка стояла неподалеку от гаража — того самого, где когда-то собирались Генри и его друзья. Отсюда он в свое время с криками забирал сына и тащил домой, угрожая расправой.
Оскар поднес к губам початую бутылку виски и сделал большой глоток:
— Ну, сын, вот я и пришел к тебе, — хрипло сказал он, — здравствуй, Генри… Делать мне нечего, уволили меня… Вот, сижу теперь. Поехал бы на кладбище, да далеко. И что там делать?.. Тебе-то уже все равно. А я тоскую… Что ты не снишься-то, а? Обиделся на папку? Не обижайся, я же любил тебя, говнюка. А теперь вот пью. Прости, сын…
Он опустил лохматую голову на руки.
Генри протянул ладонь, погладил отца по плечу, но поняв, что тот все равно ничего не чувствует, обернулся к Патрику.
— Жаль его. Ну и наломали мы дров, пока были живы. А теперь делать нечего. Пошли, мамочка Хокстеттер, — и расхохотался, прижимая Патрика к себе.
