Мне приснилось, что я обратился в пепел

— Ты что-то хочешь мне сказать?       Мишель сидит напротив него, у нее такой усталый и обеспокоенный вид, что слова застывают где-то в горле. Смуглая, кареглазая, с растрепанными волнистыми волосами, она все еще кажется абсолютно обворожительной, у нее такой чертовски проникновенный взгляд, что утаить от нее что-либо невозможно. Когда Питер вел ее под алтарь, он был уверен в этом на сто процентов, он хотел, чтобы она осталась с ним навсегда, он хотел создать с ней семью, чтобы она воспитывала его детей, а сейчас он не уверен абсолютно ни в чем.       Он никогда не хотел обманывать свою жену. Причинять ей боль. Ведь он любил ее всю свою сознательную жизнь. Его внимательная Мишель, такая проницательная девочка ЭмДжей, влюбленная в него по уши, самая искренняя из всех, едва ли он заслуживал ее любви так, как она заслуживала его всего, целиком и полностью.       Она никогда не собиралась делить его с кем-то еще. И она всегда была рядом. Ласковая кошка с темными глазами, она просто ложилась ему на плечо, и всякая смерть, стоящая за его спиной, тут же отступала назад. — Питер?       Она собирала его по кусочкам, как тысячи разбросанных паззлов. Она создала его своими руками, сделала самым сильным и самым храбрым из всех мужчин, которых когда-либо видела в жизни.       Питер все еще не знает, что сказать. Он переводит взгляд на рояль, стоящий в гостиной, в голове играет мелодия, так часто льющаяся пальцами его жены. Это голубоглазый соул Джейсона Мраза, в котором она пела о том, что счастлива была влюбиться в своего лучшего друга.       И это было лучшее, что Питер слышал в своей жизни. — Я целовался с ним, ЭмДжей.       Он выдает это так же прямо, как привык говорить все — от нее нечего было скрывать и утаивать, потому что между ними не было секретов. А сейчас Мишель хочет знать, почему Тони Старк, его давно погибший наставник, не вернулся к ним в дом.       Ее глаза едва заметно распахиваются. Она молчит. Некоторое время непонимающе смотрит на мужа, затем все же решается уточнить: — Вы целовались? — Да.       Питер чувствует, как бледнеет его лицо, как подступает головокружение, но остается непоколебим.       Мишель все еще не может отреагировать верным образом. — Вы выпили и… — До этого. Мы были трезвы.       Она смотрит на него совершенно шокированным взглядом, в нем нет ни агрессии, ни злобы, ни обиды. Питер не может выносить, когда она смотрит на него так. — Зачем, Питер?       Вопрос, которым стоило задаться до того, как полезть целовать своего наставника, заменяющего в свое время ему отца. Питер сидит за столом в застывшей позе и не выдает ни слова. Слышит, как нарастает напряжение в голосе Мишель. — Я не хотела, чтобы он приходил к нам в дом, я просила его не причинять тебе боль, зачем он… — Это сделал я, — окончательно сраженным тоном завершил ее слова Питер. Он взглянул на нее совершенно нелюдимым взглядом. — ЭмДжей, я не знаю, что на меня нашло. Это было как… приступ. Я просто сделал это.       Это не похоже на оправдание, Питер и не думает, что это оправдание. За все годы совместной жизни они никогда не вели подобных разговоров, сейчас пресекается какая-то грань, а их большой уютный семейный дом как будто разлетается по кусочкам.       ЭмДжей смотрит на него огромными темными глазами. — Ты хочешь, чтобы я ушла? — Господи, нет, — машинально откликнулся Питер. Ладонь Мишель оказалась в его руках, и он сжал ее крепче. — Я никогда этого не хотел, я хотел, чтобы ты знала это. — Где Старк? — тихо спрашивает она, будто медленно осознавая произошедшее. Ее муж целовался с другим мужчиной. — Он у Капитана. Я сказал ему уйти, — отвечает Паркер, очевидно готовый дать ответ на любой ее вопрос. Мишель продолжает вытягивать длинные паузы, но не отнимает у мужа свою руку. — О чем ты думал?       Этим вопросом он сам задавался не один раз, но сейчас он звучит с отчаянным неверием. Она не хочет осознавать это. Он не хочет находить ответ, это видно по его лицу. В их маленькой кухне все больше сгущается тяжелое напряжение. — Ни о чем, — помотал головой он, чувствуя себя абсолютно растерянным, беспомощным, как мальчишка. — О том, что причиняю боль тебе. Я не могу так с тобой поступать.       Мишель начинает проклинать тот момент, когда Старк пересек порог их дома, снова вернулся в жизнь ее мужа и вообще когда-то в ней появился. Она видит, как это ломает Питера, как это ломает их семейную жизнь.       И она молчит, задумчиво опустив взгляд. — Я говорил ему об этом, — продолжил Питер. — Что я никогда не заставлю страдать женщину, которую я люблю. — А мужчину, которого ты любишь? — внезапно подала голос Мишель, и нависшая тишина отразилась следом шока на лице Паркера. Он в полном изумлении замер на месте, уставившись на жену. — Я никогда не испытывал к нему влечения. Никогда, понимаешь?       И он мог бы ее убедить, со всей своей серьезностью, с уверенным тоном, широкими плечами, но в глазах ЭмДжей все еще был тот мальчишка, рыдающий в мужском туалете, потому что его наставника, заменившего ему отца, объявили без вести пропавшим. Это был тот успешный мужчина, который, думая, что его невеста ничего не узнает, вписал фамилию Старка в список приглашенных на свадьбу, а во время церемоний единожды оглянулся вокруг, вглядываясь в лица гостей.       Это был тот Питер, который в течение двадцати лет нуждался в помощи психотерапевта.       Мишель чувствует, как ее губы дрожат в подступающих рыданиях. Она слабо улыбается, вытирая глаза ладонью, и Питер смотрит на нее в полнейшем непонимании. — ЭмДжей? — Питер, не надо. Просто я знаю это. — Что? — Что ты всегда был в него влюблен. Его смерть подкосила тебя сильнее чего-либо. Питер бледнеет в лице, мотая головой. — Нет. — Питер, это так. — Я никогда не любил этого гребанного эгоиста, Мишель! — резко повышает голос Паркер, выпуская из рук ладонь своей жены. — Ему всегда было все равно, он никогда не был рядом! Он относился ко мне, как к ребенку, которого никогда не хотел, я был его чертовой марионеткой, я делал все, что он говорил, просто чтобы завоевать его чертово доверие! Сдержанный миролюбивый Питер не привык повышать голос. Сейчас он начинает кричать. — И мне никогда это не давалось! Он ставил мне планки, запреты, тренировал, как своего ручного щенка, а мне нужно было высунуть язык и бегать вокруг него, виляя хвостом, знаешь, для чего? Чтобы он говорил: «А нахрена ты это сделал, Питер?» «Я сказал тебе ждать меня снаружи, Питер». Чтобы он снова уезжал на сутки, недели, месяцы, и чтобы я никогда не знал о том, вернется ли он живым! Мишель это знает. Она часто слышала эту историю за двадцать лет. — Чтобы поселить меня в своем чертовом доме, буквально под своей рукой, дать мне знать, что мы с ним настоящая семья. И исчезнуть навсегда, ясно? — его голос становится тише, внезапно он начинает ощущать себя абсолютно разбитым. — Я ненавижу его, ЭмДжей. Я ненавижу его настолько, что это чувство переполняет меня. Я ненавижу его каждой… гребанной клеткой своего тела.       У него дрожат руки, а к горлу подступает тяжелый комок горечи. — Я ненавижу его, просто потому что он… снова… вернулся ко мне.       Он никогда не был достоин ее любви, трясясь в ее неожиданных теплых объятиях. Он никогда не был ее достоин, а сейчас он стоит и рыдает ей в висок, пока она обнимает его, неспособного успокоиться и прийти в себя. Она гладит его по спине и плечам, понимая смысл сказанного слова. Она не видела его плачущим с самого подросткового возраста, и она вновь видит его таким сейчас, по абсолютно той же причине. — Ты справишься с этим, — тихо произносит она. Нет ни злости, ни омерзения, есть лишь поглощающее чувство отчаяния. — Ты сможешь это сделать. — Я не смог справиться с этим… за двадцать лет, — устало улыбается он, пока слезы заливают его лицо. Мишель всегда считала его самым сильным мужчиной во всем чертовом мире, но сама всегда была намного сильнее. — Мне снилось это прошлой ночью, как я обращаюсь в пепел… — Милый, ты болен, — прерывает его Мишель, разомкнув объятия и взяв его лицо в свои ладони. — Но ты сможешь вылечиться, правда. Даже если тебе придется сделать это без меня. — Что? — он хмурит брови, мотает головой. — Нет, ЭмДжей, ты сошла с ума… — Питер, я люблю тебя. Я люблю тебя сильнее, чем кого-либо и когда-либо, — шепчет она. — Я тоже никогда не смогу причинить тебе боль. И не хочу, чтобы ты причинял ее себе.       Питер смотрит на нее и думает, что он действительно никогда не был достоин ее любви. — Ты должен открыться ему. Не защищаться от него, не скрываться. Ты просто должен сделать то, чего не успел сделать тогда. — Мне нечего от него скрывать, ты не понимаешь?       Она коротко и единожды целует его в губы, полностью стирая с его лица эту мрачную гримасу. — Ты этого не понимаешь, — ответила она.       Должно быть, он действительно этого не понимает, ведь он привык отрицать все поголовно, хоронить каждую мысль о Старке глубоко внутри. И Мишель всегда это понимала, сейчас это понимает даже Старк.       Ему нужно было выпить больше, намного больше, чем пару стаканов виски, для того, чтобы покинуть тот чертов бар. Ему нужно было запить каждое слово, сказанное этим чертовым взрослым ублюдком по имени Питер Паркер, чтобы как-то заглушить надрывный поток эмоций.       Тони почувствовал себя отвратительно. Он не успел отделаться от образа того мальчишки с блестящими глазами, когда теперь выносил на себе этого директора издательства, отчитывающего за каждое лишнее действие и слово. Теперь он позволял себе целовать его, прикасаться совсем не так, как позволено прикасаться к своему преемнику. Этот Питер не похож на его преемника. Тони мрачно сидит на диване в квартирке Роджерса и заглатывает из стакана бурбон. Перед его глазами молодой парень, называющий себя именем Баки Барнса, склонившись над дремлющим поседевшим Стивом, бережно размазывает по его лицу пену для бритья. — Почему ты хочешь делать это сейчас? — внезапно интересуется Старк, не отрывая глаз от сего действа. — Пока он спит? — Стив часто забывает побриться. Он о многом забывает, а сейчас он в состоянии покоя, и я могу сделать это за него, — спокойно отвечает ему Барнс, проводя острым лезвием по подбородку мужчины и избавляя его от отросшей щетины. Стив дышит ровно, не двигается во сне и совершенно не подозревает о том, что творится в его доме. — Ты многое делаешь за него, да? — усмехается Старк. Ему многое непонятно. — Ты хоть иногда спишь? — Разумеется, — хмурится Барнс. — Что за странный вопрос?       Но его хмурая гримаса вызывает у опьяневшего Старка только смех. — Ты не можешь этого не знать, Барнс. Паркер может тебя защищать, но ты не можешь не знать о том, что ты клон, верно? — Я знаю, — холодно отвечает Джеймс. — Я знаю даже свой серийный номер. Но тыкать этим мне в лицо — отвратительно, вот от чего защищает меня ваш Питер Паркер. Клоны обладают той же правоспособностью, что и все люди. Я сохранил все воспоминания, я чувствую себя абсолютно полноценным, никто не может называть меня «не-человеком».       Старк задумчиво вертит в пальцах наполненный стакан, следя за действиями Барнса. — Я никогда не встречался с клонами, Барнс. Ты должен быть в курсе. — Меня это не касается. — Что тебя касается? Стив? — Тони прищуривает глаза. — Питер сказал, ты запрограммирован на его защиту. Твои намерения можно изменить каким-то техническим способом… Чем ты отличаешься от живого человека?       Баки не изменяется в лице. Старк давно заметил это — как он редко реагирует сменой эмоций, очевидно, не отличаясь богатой эмоциональной палитрой. Этот парень начинает стирать с лица спящего Стива остатки крема и все же отвечает на вопрос нерадивого гостя: — Я не способен принести потомство. Моя жизнь сокращена, у меня есть гарантийный срок. Я отличаюсь от человека анатомически, меня действительно можно запрограммировать на выполнение каких-либо действий. Но я способен испытывать эмоции. — Чувства, — исправил его Старк. — С эмоциями у тебя хреново.       Барнс молча смотрит на него, но не соглашается с ним. Идеально бритый и пахнущий мятой Стив начинает глухо храпеть во сне. — Ты не защищаешь его, — Тони вновь усмехается своим наблюдениям. — Ты заботишься о нем. Есть определенная грань между заботой и защитой. — Он мой лучший друг, — серьезно отвечает Барнс. — Нет, не твой. Он считает тебя реальным, настоящим, живым. Но его лучший друг мертв, так? Губы Барнса нервно поджимаются, пронзительные голубые глаза уставлены на Старка. — Как ты умер? — продолжает допытываться Тони. Невольно вспоминает слова Питера о том, что «у них все еще хуже», и не может не согласиться. — Когда «Мстители» распались и были пристроены работать с федеральными службами, Зимнего Солдата продолжили использовать в качестве оружия. У каждого члена «Мстителей» был свободный выбор: согласиться работать в ФБР или отказаться и навсегда остаться под государственным надзором, но Баки Барнс был лишен этого выбора. Стив пытался вмешаться. — Его просто оставили в колбе? — напряженно сдвигает брови Тони. — Именно так. Его использовали по своему усмотрению, не считаясь с ним или с его близкими. Представьте себе, каково было Стиву испытывать на себе полную беспомощность — он не мог ничего сделать. — Как ты умер? — глухо повторил Старк. Барнс продолжал смотреть на него нелюдимым взглядом. — Участвовал в штурме захваченного террористами здания. Взлетел на воздух.       Тони мрачно хмыкает, делает еще несколько глотков. Они так и ведут беседу — мертвец с мертвецом, погибший с воскресшим. — Что с твоими воспоминаниями? — Сохранены наподобие жесткого диска. Я помню практически все, но воспринимаю это, как несколько просмотренных фильмов. Мои воспоминания походят на знания о прошлой жизни.       Барнс переживает новую жизнь с теми же людьми. У него совершенно нелюдимый взгляд, но от Тони не укрывается то, с какой едва читаемой тоской он смотрит на старого друга. Это не интуиция, не голос алкоголя, это точный факт. — Твои чувства — тоже вымышленный элемент? — Тони давит на него, Тони смотрит на него, как натасканная на след ищейка, и в его голосе нет никакой насмешки. Барнс вытирает руки о полотенце и все еще не изменяется в лице. — Я способен на чувства, — спокойно отвечает он. — Я говорю про твои чувства к нему, — Тони небрежно кивает в сторону спящего Стива.       Джеймс молча переводит на него взгляд. Рядом с постаревшим, поседевшим Капитаном он выглядит просто мальчишкой, таким заправским байкером, от которого несет не алкоголем и потом, а только мятным шампунем для волос. Это его молчаливо удивленное выражение лица делает его схожим со щенком, а Старку хочется над этим расхохотаться. Как-то забить остальные мысли. — Я — это я. Полностью воссозданный с оригинального образца, пусть у меня новое тело, новое лицо и новые возможности, но есть вещи, которые остаются неизменными. Мои воспоминания и мои чувства, — поясняет Барнс чуть тише. Он не сводит с Тони пронзительные светлые глаза, и каждое слово заседает в голове подобно мантре. — Можно изменить меня или его, — Джеймс указывает на Капитана. — Но нельзя изменить остальное.       Тони снова усмехается, мрачно и опечаленно, потому что этот мутированный видоизмененный Барнс говорит чертовски внушительные вещи. Он присаживается напротив, вглядываясь в лицо Старка и в пустой стакан в его руках. — Налить еще? — Валяй, — хрипло отзывается Старк. У него нет настроения быть трезвым и рассуждать разумно. Его чертов бармен повторяет ему, а затем сам начинает задавать провокационные вопросы. — Вы танцевали в пабе с мистером Паркером, — напоминает он, а Старка едва ли не передергивает от этого официального «мистер Паркер.» — Вы с ним сильно сблизились, и… — Черт, я знаю, ты видел, как я лобызал его губы, Барнс, — хмыкает Тони. Деликатный Джеймс некоторое время молчит, затем кивает. — Да, вы целовались. Вас беспокоит тема личных взаимоотношений не просто так. Я должен спросить кое-что. — Что? — Разве вы не являетесь его приемным отцом?       Фраза хреновая, обжигающий бурбон резко залетает не в то горло, и Старк громогласно давится обжигающим напитком, мгновенно начиная откашливаться. — Чтоб ты провалился, однорукая скотина… У нас не было, — подходящего слова найти не удается, и Тони просто мотает головой. — Мы не… Черт, нигде не было написано о том, что нас связывают кровные узы. — Вы в полной мере заботились о нем, как должен делать родитель. — Дьявол, Барнс, я просто заботился о нем, ты нихрена не понимаешь. Я делал то же самое, чем ты занимаешься сейчас с Роджерсом — следил за тем, чтобы пацан не натворил лишнего. — Но он ведь называл вас своим отцом? — Зачем тебе это знать? — Старк, чувствуя нарастающее раздражение, прищуривает глаза. — Называл. Стало легче? — Мистер Паркер путает свою любовь к вам с романтической привязанностью. Вы знаете это? — продолжает дотошно диктовать Барнс. С каждым его словом Старк понимает все больше, что не собирается продолжать эту беседу, точно не с ним, не здесь и не сейчас. — А ваше влечение к нему в определенной степени аморально. — Аморально? — ухмыляется Тони. — Я говорю с щенком, который ждет момента, чтобы забраться на коленки к ветерану.       Он никогда не выбирал выражений, не собирается делать это и сейчас. У Барнса вытягивается лицо. — Вы хотите, чтобы мистер Паркер забрался на ваши колени? — Забрался куда? — внезапный хриплый голос Роджерса, идеально бритого и слегка помятого после сна, раздается со стороны. Его пробуждение кажется совершенно несвоевременным, и прежде, чем Джеймс успевает пояснить ему хоть что-то, Стив буквально звереет в лице и рявкает: — Что!       Тони невозмутимо следит за разворачивающейся сценой. — Ты хочешь совратить ребенка, мать твою?! — повышает голос Капитан, и Старк вопросительно поднимает брови. — Ему почти сорок лет, идиот, — иронично отвечает он. И его поражает эта стремительная смена эмоций на лице Роджерса, когда он будто прокручивает в своей голове воспоминания последних лет. Питер был прав, у него проблемы с памятью, очевидно, негативное воздействие сыворотки началось именно во время Всемирного Геноцида. — У него жена, дом, свое издательство, и он зарабатывает на этом миллионы. Именно об этом ребенке мы ведем речь. — Он для тебя как сын, Тони, — все еще ужасается Роджерс. — Ты видел его вообще? Ему уже свои дети давно нужны, во-первых. А во-вторых, никто не собирается его совращать, включи мозги, Капитан, и выпей какие-нибудь витамины для памяти, — натурально морщится Тони. — Твой Барнс просто делает идиотские умозаключения. — Слабо верится… Почему ты пьешь? Снова? — Черт, — глухо хохотнул Старк над этим наивнейшим выражением лица. — Потому что я алкоголик, Стив. Мне нужно периодически выпивать.       Это звучит намного лучше, чем то, что ему нужно как-то запить все то, что Паркер выдал ему в лицо. Самоуверенный мальчишка — вот как Тони хочется его назвать, просто за то, что каждую секунду ему приходится беречь его травмированные чувства, в то время как сам Питер обходится с ним так, как считает нужным.       Например, выдворяет из своего дома. — Тебе нужно это прекратить, — хмурится Стив, а Тони воспринимает его слова по-своему. — Ты так думаешь? — улыбается он.       Прекратить все, начиная с первой секунды своего появления в этом чертовом преображенном мире. Самое близкое ему здесь — это лицо Барнса, не затронутое ни старением, ни взрослением, ни болезнью. Бурбон еще не проникает в глубины разума, но Тони уже успевает задумываться о том, что все его ошибки начались тогда, когда он решил вмешаться в жизнь Питера Паркера спустя 20 лет своего отсутствия. — Ты прав, не нужно было этого делать, — просто соглашается со Стивом Старк и откладывает стакан в сторону. — Оставил свое здравомыслие где-то в объятиях Таноса. — Кого? — непонимающе нахмурился Стив, одновременно вынимая из кармана вибрирующий сотовый. Его конструкция удивляет Старка — она ничем не отличается от тех мобильных, которые привык видеть он сам в свое время. — Подожди… — Он довольно старомоден, — поясняет за него Барнс, и Тони, усмехнувшись, понимающе кивает. — Кто это? — Это тебя, Тони, — невозмутимо отзывается Роджерс, тут же вручает свой мобильный в руки бывшего Мстителя, и тот уже заранее знает, чей голос он хочет там услышать.       Он не произносит ни слова, просто молча встает со своего места и, пройдясь вдоль кухни, уединяется в темной гостиной, не включая свет.       За окном переливаются ночные огни. Тони прислоняет телефон к уху. — Питер? — Тони, — выдыхает знакомый мужской голос. — ЭмДжей уехала. Просто уехала.       Чертов благородный болван, рассказал своей самой умной жене в мире абсолютно все, что произошло. Старк склоняет голову. Он слышит это чертово отчаяние в голосе Паркера, которое никогда не мог вынести ни морально, ни физически. — Что она тебе сказала? — Она… до черта всего мне сказала, — и Тони слышит эти нервные смешки. — Не знаю, насколько это правда. — Ты хочешь узнать?       Тони точно знает, о чем ведется речь. Возникает пауза, тишина, прерываемая только едва слышным дыханием собеседника. На кухне тихо. — Я не хочу находиться в этом чертовом доме один. — Так мне нужно приехать? — Тебе нужно приехать.       Это было быстро, странно, спонтанно, только что Питер отталкивал его от себя, а сейчас на грани истерии зовет к себе, не желая оставаться один. Тони не знает, что хуже — одиночество или же его общество, но через несколько минут он уже выходит из дома.       Ему не нужны причины. Ему не нужно ничего, кроме Питера, сейчас он точно это знает. Этот город вызывает у него легкое чувство тошноты, со своими эльфоподобными женщинами, с кабриолетами, пролетающими через дорогу будто космические лайнеры, с алкоголем, по вкусу похожим на проспиртованную детскую газировку, но этот Питер остался тем же.       Этот Питер, бледный, слегка потрепанный этой длинной ночью, встречающий его у самых ворот своего дома. На нем мятая белая рубашка, закатанные рукава, такой усталый взгляд, делающий его схожим с представителем рабочего класса, а Старк уверен в этот момент, что не видел никого привлекательнее, чем этот мужчина. — Я хреново выгляжу, — кивает тот, когда Тони подходит ближе. Чуть выше ростом, вечно бесцеремонный, с тем же темным желанным взглядом. Питер ловит его на себе, как наставленный заряженный пистолет, и почему-то облизывает губы. — А ты почему-то нет. Старпер. — Я старпер? — Старк не улыбается, но преображается весь, будто с него сняли тяжелый занавес. — Для человека, младше меня на жалкий десяток лет, это опасное слово. — Жалкий десяток? — хмыкает Питер. Они оба неторопливо направляются в дом — пустой, отгороженный от той семейной атмосферы, напрягающей Старка до мозга костей. — Помнится, ты как-то нашел мои сигареты и кричал так, что едва ли не довел до слез. — Я и сейчас вполне могу это сделать, — замечает Тони. За ними глухо закрывается входная дверь, включается автоматическое освещение, они разуваются, продолжая легко переговариваться. — Ты покуриваешь? — Нет. Стрэндж постоянно всучивает мне сигареты, чтобы я успокоился. — Стрэндж? — будто опомнившись, переспрашивает Старк. — Этот хренов маг еще живой? — Да, он мой друг, — деликатно поправляет его Питер. — И весьма полезный друг. — Маги всегда полезные друзья. Могут телепортировать тебя пьяного домой. — Я чувствую, ты уже выпил. — Я абсолютно трезв. — Может быть, но я это чувствую. Паучий инстинкт. Обостренное обоняние, зрение, слух, — поясняет Питер, когда они поднимаются в гостиную. — Зачастую я знаю, когда кто-то взволнован или напуган, и точно не понимаю, каким образом — слышу его учащенный пульс, чувствую выделения пота или же это нечто… — Интуитивное, — заканчивает за него Тони. Он останавливается перед зеркалом, чтобы поправить на себе пиджак. Стоит прямо, смотрит спокойно, этот жест такой привычный и слаженный, эти чертовы полуофициальные костюмы так ему к лицу, что невозможно не засмотреться. — И что чувствую сейчас я? — Ты чувствуешь, как у тебя в желудке переваривается виски. — Бурбон, — поправляет его Тони. — Не впечатлил.       Питер легко посмеивается, он привычно располагается в кресле, а Тони, по-свойски пройдясь по гостиной, присаживается напротив, устремив взгляд на их семейное фото на кофейном столике. — Зачем ты рассказал ей это, малыш? — не выдержав, все же прерывает тишину Старк, обратив свое внимание на хозяина дома. Тот поджимает губы. — Потому что я не привык врать. Никому, тем более ей. Потому что я чертов протагонист. Дружелюбный сосед Человек-Паук, — саркастически усмехается Питер. — Выходит, хреновый протагонист. Ты говорил, что я должен быть лучше тебя, а я даже не дотянул. — Что она тебе сказала? — Черт, Тони. Я не хочу говорить про это, — качает головой Питер. — Я не могу постоянно… находиться между двух огней. Это выматывает. — И о чем ты хочешь поговорить?       Питер молчит. Он действительно чувствует себя опустошенным. Он не должен был звать Старка сюда, он должен был остановить Мишель, он не должен был говорить ей ничего и изначально поступать опрометчиво. Он не хочет ни о чем говорить, ему нужно прилечь.       В спальне они оказываются вдвоем. Это кажется правильным, абсолютно нормальным, будто именно так и должно происходить, они лежат на одной постели, Питер не чувствует себя неудобно, он чувствует себя паззлом — полностью собранной картинкой. Тони находится с той стороны кровати, где сегодня ночевала Мишель, а сейчас он занимает все пространство своими широкими плечами, полностью одетый, источающий запах виски и одеколона, и его уверенный вид медленно восстанавливает потерянные нервные клетки Паркера.       Питер смотрит в потолок. Тони, подперев затылок кулаком, смотрит на его выразительный профиль. Они просто лежат на одной постели вместе. С каких-то пор. — Иди сюда, — произносит Старк, и Питер подчиняется этому порыву нежности. Он молча приземляет голову на его плечо, ладонь ложится на крепкую грудь под тканью футболки и пиджака. Кожа под ней горит, а сердцебиение отдается в самых кончиках пальцев. Питеру непривычна такая поза, такая пассивность. Но сейчас не хочется ничего изменять. Тони позволяет себе зарыться пальцами в вихрастые каштановые волосы, приглаживая их. — Мне нужно извиниться? — За что? — тихо отвечает Питер, не нарушая столь интимную атмосферу. — За то, что сломал твою жизнь.       Паркер задумывается. Поглаживания Старка столь неестественны, столь приятны ему, заставляют мурашки проползать вниз по спине целыми волнами. Ему нравится. — Ты хотел всего лишь спасти меня. Кто же знал, что Питер Паркер окажется таким избалованным козлом, — находит нужные слова Питер. До этого всегда обвиняя Старка во всех его действиях, сейчас он полностью оправдывает его. Тони чувствует себя необычно счастливым. — Ты прав, абсолютно никто, — соглашается он. Питер тихо улыбается себе под нос. — Почему ты решил согласиться со мной? — Я каждую ночь вижу этот чертов сон, как ты пытаешься спасти меня. Я должен верить тебе.       Ему хочется поднять голову, посмотреть в лицо Тони, встретиться с его взглядом, и когда он это делает, Старк затыкает его рот поцелуем.       Слишком мало. Для него всегда будет слишком мало жестов внимания, близости, потому что Питер всегда был нужен ему весь. Целиком.       Они целуются, как разражающийся шторм, впиваясь все сильнее друг в друга, жарко, влажно, глубоко, пока пальцы Питера не вцепляются в его пиджак. У него перехватывает дыхание. Этот поцелуй не похож ни на один из их предыдущих, потому что в нем слишком много похоти.       Питер сбивчиво дышит, плотно закрывая глаза, пока язык Старка бесцеремонно проникает в его рот. Это не похоже на поцелуй с женщиной, поцелуи никогда не вызывали у него подобных эмоций, похожих на страстный секс, только с этим человеком, с ним.       Тони, лежащий до этого момента на спине и целующий расположившегося на его плече мужчину, заставляет того откинуться назад.       Оказывается сверху. Этот поцелуй становится больше, чем поцелуй, они прижимаются друг к другу всем телом, Питер чувствует нарастающее возбуждение, которого не должно быть, ни под каким предлогом, чувствует, как вес Старка прижимает его к постели, а чужое колено оказывается прямо между бедер, и тихо мычит в поцелуй. — Тони, — выходит хрипло. Чужая щетина колет его лицо, а скулы горят от такого контакта. — Эй, Тони.       Он в опасной грани от того, чтобы действительно возбудиться от этого. Старк отрывается от него, как оголодавший зверь, смотрит прямо в лицо, замечая на нем эту томную прозрачную панику. Питер лежит под ним распластанный, полностью одетый, способный отдаться ему прямо сейчас. Тони этого хочет, но хочет ли этого он сам? — Мне остановиться? — тихо спрашивает он, чувствуя, как Питер столбенеет в такой позе, когда его ноги насильно раздвинуты чужим коленом. И он молчит, как будто его ударили по голове с явным намерением лишить сознания. — Я не уверен, что я знаю, как ты хочешь это сделать, — шепчет Паркер, переводя взгляд с глаза на глаз Тони. Его лицо кажется таким родным, таким обожаемым, и сейчас Старк с твердым намерением прижимается к его бедрам своим пахом сквозь одежду. Питер смаргивает, едва розовея в лице. — И я не уверен, что выдержу это. — Малыш, — Тони успел завладеть ситуацией прямо сейчас, прямо в его спальне, на его кровати, и сейчас он берет Паркера за подбородок, не давая ему отвести взгляд. — Я скорее перережу себе горло, чем сделаю тебе больно снова.       Питер продолжает молчать, чувствуя, как дыхание утяжеляется. Старк тоже ощущает это, расстегивает рубашку на его груди, с каждой пуговицей обнажая не столько тело, сколько душу. — Ты возьмешь меня? — вздохнув, Питер спрашивает это так, будто ему действительно нужно уточнение. Грудь вздымается слишком часто, слишком высоко. — И подарю тебе лучшую ночь, — Тони заворожен его видом и просто опьянен тем, что он произносит в ответ. — Подарите, мистер Старк.