По следам Питера Пэна

      Тринадцать… Тринадцать… Тринадцать… Ветер бросал в лицо колючие крупинки снега, похожего на мелкие пенопластовые шарики. Поезд нёсся среди метели. Воздух, небо и верхушки деревьев окрасились грязно-розовым. Темнело. Спускающиеся сумерки убавляли яркость и насыщенность, мир начинал тонуть в индиго и фиолетовом.       Белокожее лицо юноши приобрело суровое выражение. Рыжие волосы рвал несносный ветер. Парень, совсем ещё подросток, наморщил нос из-за бьющего по лицу колючего снега, который будто бы оставлял мелкие крапинки ссадин на коже, а те расцветали рыжими веснушками. Бордовая кожаная куртка стукала лацканами по груди, а парень словно бы и не чувствовал ни холода, ни ветра, лишь сосредоточено смотрел вдаль, вслед удаляющемуся сиреневому туману.       Наконец, он поднялся с промёрзлого приступка, распахнул дверь старинного вагона и вошёл внутрь. Приглушённый тёплый свет и бордовая бархатная люксовая обивка согревали на ментальном уровне. Бледное лицо подростка на краткий миг залилось пурпуром. Парень печально вздохнул и забрался с ногами на кожаный диван.       — Питер! Ар ю окей, май диар? — музыкальный высокий голос звучал приглушённо.       Парень не реагировал, но через минуту всё-таки поднялся с дивана и сдёрнул потёртый гобелен, покрывавший золотую клетку.       — Май дарлинг… Пит… — произнесло существо — гарпия размером с орлана, что сидела на жёрдочке.       Свет больно резанул её по глазам, она завращала ими, как сова, сморгнула, пару раз спрятав роговицу за мигательной мембраной. Перемялась с ноги на ногу, растопыривая когти и разминая затёкшие лапы.       — Петер, майн либер! — повторила она на немецком, но парень игнорировал её.       — Пьер, мон ами. Тю анкор трист, нес па? — заговорила она на французский манер, но не смогла вытянуть из мальчишки ни слова.       — Пьетро, парла кон ми! — не унималась птица-женщина.       — Прекрати! — наконец, отозвался мальчишка, глядя в окно.       Щёки его горели, а рваные пряди волос пылали, словно языки пламени.       — Пётр, ты ничего не можешь с этим поделать. Этот поезд всё равно обречён.       — Почему ты так уверена в этом? — он посмотрел на неё.       Взгляд золотых глаз метал искры, будто голос гарпии растормошил тлеющие угли его костра. Пламя снова разгоралось, а искры посыпались на нос и щеки.       — Потому что ты — это ещё не он, а он — уже не ты. Ты — здесь, он — там. Ты остался в детстве, он вырос.       — Вот именно! Он вырос и ведёт этот поезд в пропасть! Я всегда говорил — взрослым нельзя доверять! Все они погибнут, как погибали уже тысячу раз. И что бы я ни делал, всё кончается одинаково. Я пробовал и так, и эдак, всё зря! — эмоционально с досадой выкрикнул он.       — Ты всего лишь призрак, прошлое, ушедшее детство, разбитые надежды, несбывшиеся мечты, потерянное волшебство.       — Я — лишь воспоминание, никто… я понял тебя. А он существует и управляет этим поездом.       — Но он не царь, не Бог, он не всеведущ. Он — человек. Рыжая борода не делает его Одином, — на последнем слове гарпия по-вороньи каркнула.       — Я умирал уже столько раз, я видел все возможные финалы. Я — оди́н, — мальчишка сделал ударение на втором слоге, — а их двенадцать! Слышишь?! Двенадцать неуёмных фантазий мчат этот поезд в бездну, а проводники… лишь проводники через реку Стикс, они беспристрастны, — Питер покачал огненной головой. — Мне не достучаться до него. Между нами пропасть в двенадцать лет, расстояние в двенадцать вагонов, бесконечно повторяющийся цикл из двенадцати месяцев. И даже двенадцать апостолов не способны всех примирить.       Мальчишка задумался, сведя брови на переносице.       — Ну, конечно же! Примирить! Объединить. Собрать вместе — именно этого я до сих пор не пробовал!       Неожиданно поток холодного воздуха ворвался в вагон, а с ним и фыркающий кот с растопыренным хвостом, похожим на ёршик для чистки бутылок. Котяра быстро запахнул за собой дверь, встав на задние лапы, и пригладил взъерошенный плюшевый мех.       — Гори в аду в Новом Году! — крикнул он непонятно кому и устрашающе зашипел.       — Эта ополоумевшая Вредина из двенадцатого вылила на меня стакан воды! Каково!       Я хоть и к вагону-призраку приставлен, но вполне осязаем, между прочим.       — Ты-то мне и нужен, — ухмыльнулся мальчишка, подскочив на диване. — У тебя новое задание.       — А что со старым?       — Старое было обречено на провал. Пожар не унять устаревшими методами.       — А по мне… так вполне. Побольше б воды да в мирных целях! Но сначала отчёт о содеянном: Бузилу усыпил, подкинув чуть больше снотворного в гаспачо. Однако, подмечу, исходя из предыдущих неудачных попыток спасения поезда — если не Бузила случайно проливает масло, то Ворчун натыкается в потёмках и разбивает примус, если не Ворчун, то Умник, решивший проводить опыты прямо в купе проводника. Если не он, то Лапочка случайно роняет бычок от сигареты. Она ведь скрывает, что курит, хотя все двенадцать вагонов в курсе, потому что она слишком палится. Если я обезвреживаю Лапочку, то всё напрочь портят пьяные музыканты, ну, а если не они, то отставной моряк.       — Моряк… — устало протянул Питер, — я испробовал с моряком множество вариантов, но мне жаль рёбра, — подытожил парнишка. — Хотя после очередного смертоносного витка они восстанавливаются, но умирать от угарного газа со сломанными рёбрами — ещё хуже, — он машинально обхватил себя руками. — Катана ронина мне не пришлась по вкусу, равно как и пули проповедника, которому вечно мерещатся демоны.       — А семейные пары? Вот истинное зло. Чуть не накормили насильно вонючей ливерной колбасой, — кот изобразил, будто готов вот-вот срыгнуть. — А девятый и десятый вагоны — сплошная боль. Во-первых, Бродяга… Его никогда нет на месте, он медитирует на ёлки, видите ли, но… хотя бы безвреден, а вот циник, философ и петербурженка… — кот картинно заломил лапы, — попили они моей крови. Огне-о-па-а-асные вагоны, — подытожил он.       — Оу, май хани пусси риот! — напомнила о себе гарпия в клетке.       — Я не пусси, милая, я самец! — гаркнул кот и, пародируя женщину-птицу, сморгнул, продемонстрировав полуприкрытые нижним веком глаза. — Никак не запомнит, склеротичка.       — Канун Нового года, все приборы зашкаливают от количества магической субстанции, а я с каждым провалом лишь теряю ману, — вздохнул Питер. — Нам нужно кардинальное решение. Как изменить сценарий, сдружив их и собрав в одном месте?       — Ох, уж мне эти ваши творцы-удальцы, местные божки! Я им акцию проведу — «Каждому Божку — по белому порошку!». Хороший слоган, — довольно улыбнулся кот, подняв брыли и обнажив острые, как иглы, зубы.       — Это их не привлечёт, — расстроился мальчишка.       — Точно? — брыли кота печально поползли вниз, он открыл коробочку, что выудил из ящика деревянного стола, занюхнул и звонко чихнул. — Какая гадость эта ваша сахарная пудра! О! — Кот выпустил когти от удовольствия, — А сахарная вата? Вон её сколько за окном. Ты же вмиг перепревратишь.       Гарпия крякнула, но промолчала.       — Может, коньяк?       — На коньяк соберутся только разномастные «ворчуны» да «умники», — покачал головой Питер.       — Значит, надо всего и много! — решил кот. — Дорого-богато! — ему впервые удался украинский акцент, гарпия даже довольно захихикала.       — Мон ами, Пьер… Может, просто сообщить обо всём? Творцы могут запаниковать, но могут и взять себя в руки перед лицом опасности.       — Вот так просто взять и сказать: «Вы разные, но всё-таки вместе»? — съязвил Питер.       — Но нельзя же просто так взять и объявить тревогу?! — удивился кот.       — АТТЕНСИО-О-О-О-ОН!!!» — заголосила гарпия, словно пожарная сигнализация.       Её оглушительное «воронье» предупреждение не закончилось одним лишь «ООН». Оно понеслось по вагонам, разбивая стеклянные стаканы, нарушая целостность барабанных перепонок, резонируя в каждом купе и рикошетя о стены.       — И дать по тормоза-а-а-а-ам-м-му-у-ур-м-м-мя-я-я-я-у-у-у-у!!! — проорал кот.       И вдруг… что-то произошло. Поезд начал резко сбавлять скорость, заскрежетали тормозные колодки, искры посыпались на шпалы. В коридорах замигал свет и зажёгся ярче, словно приглашение в бальную залу. Пассажиры сначала не успели ничего понять, потом шатнулись и попадали друг на друга, вынужденно знакомясь и конфузясь, поддерживая друг друга под локти и ловя чужие чемоданы, спасая чьих-то ручных собачек, случайно усаживаясь к кому-то на колени, спотыкаясь и падая в чьи-то тёплые объятия, разливая шампанское на чьи-то почти обнажённые ноги, утыкаясь носом в пышные юбки и груди, утаскивая кого-то за собой броуновским движением и даже нечаянно попадая губами в чьи-то губы.       — С Новым годом, твою-то мать! — ругнулась Вредина.       — Шарман! — воскликнула Лапочка, — видя, как какой-то блондин упал к её ногам.       — Это просто невозможно! — удивился Умник, когда понял, что научный опыт в купе проводника удался-таки.       — Но нельзя же просто так взять и… — обронил кот, вися на бархатных шторах, вцепившись с испугу всеми четырьмя лапами.       — Можно! — каркнула гарпия.       — Неужели… мы всё-таки… справились? Спасены? Слишком просто! — заулыбался Питер во весь рот, так, что веснушки загорелись ярче прежнего.       Зато Бузила ничего не сказал, лишь шумно всхрапнул, лёжа на ковре. С гаспачо кот определённо переборщил.       А Ворчун глянул на бутылку коньяка, зажатую в крепкой руке.       — Даже капли не пролил! — довольно подметил он, бросив осоловелый взгляд на вагон-ресторан, прошёл по ковровой дорожке прямо к барной стойке, где возбуждённо обсуждали что-то все двенадцать творцов, собравшихся вместе, и… запел. Запел громко, с чувством, едва сдерживая зарождающуюся слезу: — «Э-э-этот поезд в огне-е-е! И нам не на что больше жа-а-ать! Э-э-этот поезд в огне-е-е! И нам не-е-екуда больше бежа-а-ать!» — он ведь всегда любил Борис Борисыча…