Победителей не судят

Глава Семнадцатая.

Слезы, перекись и бинт.

      Когда чьи-то крепкие руки силой держали мой позвоночник на весу, чтобы хоть немного избавить мимоходящих пациентов и персонал от этой картины, от неприятных капель жидкости, стекавших по моему лицу, сквозь сознание щеки сжались в недовольной гримасе. Будто что-то мягкое оказалось под головой спустя уже пару секунд, а от того, что в нос ударил резкий запах нашатыря, глаза вовсе начали слезиться. Соленая жидкость хлынула из только что раскрывшихся век, а, когда вместе с тем сознание вернулось в голову окончательно, боль вновь напомнила о своём существовании в моем теле. Слезы уже полились сильнее, и сидевший рядом мужчина был немного удивлён этой картиной, если не больше. -Так, Лен, ношпу давай внутривенно, и кт нам организуй, - из тумбы появились стопка сложённых аккуратно салфеток и флакончик перекиси, после чего уже мокрые бинты начали касаться лица девушки, оставляя за собой белую пену. -Не надо кт... Морфина, ношпа не возьмёт... - каждое слово отражалось в голове огромным и громким эхом, вновь затуманивающим сознание. -Цыц, я тут врач, - очередная повязка оказалась на ранке, которая все никак не представала кровоточить. -А если будешь командовать, то зашью и рот, и твою красоту на лбу, причём огромными железными скобами. Тем временем Леночка уже перетянула руку девушки жгутом, почти сразу попадая в лилово-синие вены. Взгляд мужчины хотел мельком проконтролировать ее работу, но вместо того брови собрались вместе. -Лен, давай быстрее, и про кт не забудь. Девушка кивнула, а шприц быстро опустел, оставляя на своём месте лишь кусок марли с дурным запахом. -Не надо кт, Брагин, все в порядке. Пластырем заклей, что там, и я пойду, - несмотря на все то, что препятствовало любому, даже самому маленькому ее движение, упрямая девушка попыталась подняться, ну или, хотя бы, сесть на постели. Грубый локоть в тот же момент быстро упёрся в мягкий живот, который и без того начинал ныть, будь оно не ладно, а его пальцы даже не дёрнулись к бинта, продолжая перекисью прижигать края ранки. -Нарочинская, твою мать! - иногда прикрикнуть на пациентов, чтобы у тех инстинкт самосохранения встал на место, было можно, и этот случай был как раз таким. Девушка строгим красным взглядом прожгла его лоб, в то время как её - расползался на части от жжения. Пустые ампулы зазвенели в мусорном ведре, а медсестра только вышла из смотровой, прямо у дверей натыкаясь на местами влажный листок с каким-то заключением из лаборатории; тот тут же оказался в ее руках. Чёрные буквы, строго выводящие прекрасно знакомую фамилию на бланке, были отправлены на задний план, когда в глаза девушки бросилось заключение, на месте которого было сырое пятно ручного пота. Тонкая ручка вновь вернулась на дверь, толкая ту в сторону, и быстрыми шагами она вновь добралась до койки. -Олег Михайлович, тут... Вот, - зрачки Марины в тот же момент среагировали на звук, и в следующий же миг ее ладонь дернулась вперёд, пытаясь отобрать злосчастную бумажку у Олега. Увы, он оказался быстрее. Поднявшись с места и ещё раз окинув Марину строгим взглядом, он повернул голову на Лену, которая по все ещё непонятным причинам стояла здесь, а не занимала очередь на кт. Он тут же улыбнулся, упираясь таким же взглядом в глаза медсестры, которая в ответ на этой захлопала ресницами. -Леночка, а мы тут так и будем стоять и смотреть друг на друга. Пусть у нас Марина Владимировна лежит себе, отдыхает, сотрясение подождёт, да, свет мой ясный? Она тихонько усмехнулась, а Олег следом вернулся к строгой гримасе, после чего и голос его отчасти перешёл на крик. -Бегом на кт очередь занимать! Она, кажется, бегом выбежала из смотровой, а за пару движений руками, он развернул лист, который все ещё лежащая на кушетке Марина вновь пыталась отобрать. -Отдай, - в очередной раз замахиваясь и пытаясь забрать лист из его рук, она даже умудрилась подняться, но в следующий же миг её запястье оказалось пережато крепкой мужской ладонью, а в губы впился его горячий и мягкий рот. Стоять было до боли тяжело, ладонь почти сразу начала белеть и холодеть, но он, черт такой, настолько сильно пытался меня успокоить, что даже такие мелкие неприятности отошли на задний план. Кажется, он теперь точно знал, как меня успокоить и обезвредить. Да ещё и умело пользовался этим... -Отдай, - находя в себе силы, я положила конец этому театру абсурда; мои лёгкие тут же начали пытаться восполнить запасы воздуха, ну а ладонь наивно бросилась вперёд, в надежде, что на этот раз попытка будет удачной. Не успели даже кончики пальцев коснуться листа, как мужчина вытянул руку в абсолютно противоположную сторону, обряжая свой взгляд туда же. Огромный камень тогда будто придавил меня, и то ли от страха, а может от чего ещё, я вцепилась пальцами в его халат, резко дергая того на себя, но на мои действия он уже не реагировал. -Ты вообще в курсе, что тут восьмая неделя, если не больше? - он вновь взглянул на девушку, которая ещё раз прямо здесь и сейчас сгорала одновременно от стыда и боли. Губы сжались в тонкую линию, а она ещё раз вытянула ладонь вперёд, наконец забирая у Олега этот злосчастный лист. -Это не твоё дело... - мужская рука, что так и продолжала сдавливать худое запястье, начала холодеть. Буркнув что-то себе под нос, Марина попыталась выбраться из его объятий и, наверняка к ее же удивлению, это вышло. Пара быстрых шагов разделила их тела между собой двумя метрами, а он даже не обернулся назад, пытаясь ее остановить. Потирая свободной ладонью кожу, все ещё хранившую его аромат, следы сильных пальцев и тепло, она с прищуром бросила взгляд на отражение широкой спины в шкафчике с препаратами. Где-то внутри меня начал рождаться стыд, но тут же и быстро пропал, позволяя моей голове все-таки обернуться. -Не переживай, я сделаю аборт. -Сядь, - он так и продолжала стоять на месте, но широкие ладони в один момент накрыли его лицо. Глаза накрылись тонкой плёнкой век, а она, которая прежде рвалась сбежать отсюда, тихо и осторожно вернулась обратно. Также беззвучно ее тело село на кушетку, а Брагин так и продолжал молчать. Спустя примерно минуту он сел обратно, вновь беря в руки кусок марли и обмакивая его в перекиси, приложил к засочившейся ране. Марина невольно пискнула от резкой боли, тут же жмурясь, а ее ладони уперлись в край постели, пытаясь все то, что сейчас настырно держится внутри неё, выплеснуть через крепкие тиски пальцев. Его молчание тянулось минуту, две, потом ещё три, и все это время он продолжал обрабатывать рану. В его глазах, кажется, в тот момент не было ничего, а потому внутри меня тот самый стыд, что совсем недавно погас, вновь запылал синим пламенем. Будто, пару минут назад я сказала что-то такое, что максимально выбило его из колеи, что сдвинуло его мысли с мертвой точки, или, наоборот, привело его к ней. Липкий пластырь оказался на моем лице спустя почти пятнадцать минут внутренних мучений, и смотреть на него в таком гробовом молчании я уже просто не могла. -Скажи же уже что-нибудь; какая я бессердечная, что так легко говорю об этом, какая я эгоистка... я слушаю, - комок в горле медленно начал сдавливать трахею до того, что даже дышать было сложно, а говорить и подавно. Мои глаза, уже затянутые стеклом от его идиотского молчания, держались из последних сил, а когда и те закончились, началось что-то совсем непонятное. Зрачки расширишь под тонкой кожей век, что вот вот соприкоснулись с ресницами; слезы быстро покинули родные им белки, начиная своими солями жечь шелушащуюся кожу; руки крепко-крепко объяли всем невыносимым теплом и нежностью его шею, а губам не оставалось ничего, кроме как снова начать целовать его. Даже эти слезы было пережить легче, чем прежнюю тишину, что сводила звоном барабанные перепонки, мозг и душу главным образом. -У меня в голове опухоль с грецкий орех, если не больше, которую я год не лечила. И не хочу даже начинать. Извини... Сухие губы задрожали окончательно, когда мокрые ладони в очередной раз попытались стереть скатывающиеся вниз по щекам капли. Тишина снова поселилась вокруг так, будто никуда и не исчезала, и терпеть её было уже окончательно невозможно. Из последних сил мои колени выпрямились, заставляя тело парить над этой чертовой койкой, но уйти просто так отсюда у меня бы точно не получилось, и я это отлично знала. Спустя шаг в очередной раз оглядываясь на него, взгляд вновь начал мутнеть, а, пообещав себе в последний раз так больше не делать, мои руки вновь коснулись горящей жилами шеи, что приятно пульсировала по сонной артерии. Длинные пальцы медленно зарылись в его короткие волосы, которые все также пахли его одеколоном, и от того внутри все сжалось в очередной раз, позволяя тому злосчастному комку прокатиться вниз. -Я уеду в Питер, так будет лучше всем... Прости, - голоса теперь хватало только на тихий шёпот, но он, наверняка, все услышал, как нельзя, хорошо. Вдруг, широкие ладони коснулись моих запястий, начиная медленно сжимать те, да так, что все руки томно свело судорогой. Кажется, когда пальцы уже покалывало легкой иголкой от онемения, горячие, как ярко-оранжево-красные угли из самой глубины костра, губы коснулись тех самых ладоней. Они, будто, пытались растопить их, хотели оставить свои следы на них красными пузырчатыми ожогами, но вместо этого заставляли мои глаза кровоточить болью лишь сильнее. И эта боль уже была куда больше, чем физическая. Вот, кажется, это и есть конец; конец всему тому, что все люди, да и я сама когда-то, считала жизнью. Чертова судьба-злодейка, ну почему ты постоянно всех проверяешь на прочность? Почему тебе доставляет такой кайф разрывать сердца на части, лишать людей счастья просто ощущать друг друга рядом. В чем тогда, твою мать, смысл жизни, если в один прекрасный день, когда тебе будет хорошо, все неожиданно закончится; и ещё повезёт, если ты увидишь этот день своими глазами, а не будешь ощущать того через два метра сырой земли и крышку гроба, над которыми будут колыхаться синие крокусы? Кто победитель в этой игре, и кого судить за то, что никто не дождётся «хэппи-энда»? Наконец, он встал, выпрямляя спину так, как никогда раньше, от чего мужская голова оказалась выше её роста, но Марине, кажется, ничего сейчас не было интересно. Наконец, широкие ладони уже обняли её круглые плечи так, что только что отступившая судорога вновь была прибывающим скорым поездом. -Ты никуда не поедешь. Сейчас сделаем кт, и... Господи, какая же ты дура, Нарочинская. Убить тебя мало... - крепкий кулак с силой коснулся женской спины, от чего на секунду прекратившиеся слезы вновь дали знать о себе, но уже так, будто это было начало самой настоящей истерики. -Если бы ты знал, как я не хочу умирать, - уже сквозь крик в смеси с плачем женский голос пытался пробить отрывки фраз в синюю хирургичку на его груди, ведь даже двинуться с места от того, как сильно он обнимал её, было невозможно. -Но даже это лучше, чем потом остаться на всю жизнь овощем... Если со мной что-то случится, этот ребёнок, он будет никому, понимаешь, никому не нужен! Он будет таким же, как я, как твоя Тамара; ты даже не представляешь, насколько это страшно, остаться абсолютно одному в огромном мире. Так лучше вообще не увидеть его, чем всю жизнь ненавидеть! -Что ты говоришь?! Марин, ты сама себя слышишь?! - его ладони в миг с силой сжали мокрые щеки, от собственных судорог заставляя дрожать и её голову. -Очнись, Нарочинская! Очнись, Марин, пожалуйста!.. Ты сама хирург, ты знаешь, что это лечится, причём прекрасно. Что за бред ты несёшь,дура, - его глаза навивались пунцовой кровью, и даже на лбу появилась не только легкая испарина, но даже и вена вздулась у виска, открывая все то напряжение, вмиг вскипевшие внутри него. -Чтобы сегодня же вечером все твои вещи были у меня дома, ты меня поняла? Поняла, я кого спрашиваю?!