Победителей не судят

Глава Девятнадцатая.

Ребёнок, потолок и утро.

      Фонари стали гаснуть за окнами огромной квартиры только под утро. Тонкий ободок белого увенчивал иссиня-голубое небо, но самой красотой был яркий полумесяц раскалённой докрасна стали у линии горизонта, чего не мог ни разу в жизни мегаполиса наблюдать обыватель столичных многоэтажек; только избранные, сумевшие послать в далекое путешествие работу, суету, деловые встречи и бесконечные планы, только они могли каждое утро, выходя на балкон собственного дома в нескольких сотнях километров от незамирающего ни на секунду мегаполиса, наблюдать за рождением нового дня. Они, сами того иногда не понимая, имели такое богатство прямо у собственного носа, о котором мог мечтать каждый, познавший ненависть к закрученному в водоворот событий городу. Рассветало медленно, как никогда раньше, сегодня. Сначала в кроваво-красный окрасились лишь верхние этажи восточных окраин, потом все новые и новые верхушки; свет полз дальше и то ласково касался квартир золотой середины, то настырно врывался во всем окна, что попадались ему на пути. Просторная спальня, наполнялась светом неохотно. Всю ночь тёплые ее стены слушали разговоры безумно близких людей, от того не давая всему дому остыть под грузно-чёрным небом без единой звезды на месте млечного пути. Под утро, когда на обоих его руках были лилово-фиолетовые синяки, холодные пальцы настойчиво гладили серые плечи, пуховое одеяло всячески пыталось обогреть прозябшие ноги; белые костяшки ладоней уже затекли до судорог, в эту ночь завладевших всем телом железной женщины. За глаза так ее называли многие. Кажется, и тот, кто прямо сейчас позволял ей быть слабой, мог оказаться в их рядах. От невыносимой боли слезы уже перестали течь, будто они по-просту закончились. Огромный багаж времени, которое можно было без труда сравнить с бесконечной бабиной кинопленки, были в эту ночь отправлены в прошлое. Время помнило боль: всю ту физику нейронов и рецепторов в больной голове, которая спустя годы утихнет, если вовсе не затеряется в миллионе таких же состояний; душа и ее сознание теперь держали в своих руках эту самую плёнку так же, как она сама сжимала крепкую руку лежащего рядом человека. На ней было записано все, чего так не хотелось потерять на том крохотном отрезке жизни, пока маразм ещё не завладеет сознанием. Голос, запах, выдохи, вдохи, редкие и тихие болезненные стоны, касания ледяных пальцев, следы поцелуев на носу, глазах, губах, щеках... Эта плёнка продолжала наполняться, не имела конечной точки и хлопушки с криком «Стоп, снято!». Продолжать перечислять все то, что она отныне хранила в себе можно было ровно столько, сколько не протянет ни одна человеческая душа, но теперь, она была уверена, протянет ее тело. -Олег, - привыкая к накатывающий от раза в раз боли, белые губы уже были в состоянии выпускать за пределы кожи новые звуки, которые теперь, кажется, давались легче. Мокрая ладонь ослабила хватку, а прямо на ее месте было видно огромное фиолетово-красное пятно; в этот же миг вдруг стало невероятно стыдно от причиненной боли, но изменять что-то было уже поздно. Спустя целую ночь, обездвиженный позвоночник наконец вспомнил о своих прямых функциях и обязанностях. Белесое тело, с холодными ногами, руками, губами и носом медленно потянулось вперёд, оказываясь совсем близко к горячей коже сопящего мужнины. -Просыпайся, Олег, - желтое солнце и тепло сведённой грубой щетиной щеки одновременно пытались начать согревать женскую ладонь, которая в каждый свой изгиб движения вкладывала невероятных размеров ласку, любовь и даже тепло; то тепло, тонкие кусочки которого изо всех сил поддерживали жизнь внутри больного организма. Чёрные ресницы медленно задергались. Оранжевые в утренних лучах ноздри стали намного шире, и холодный воздух квартиры забылся в огромную грудную клетку, заставляя следом начать работать дремавший мозг. Холодный поцелуй, медленно начавший таять на грубых губах, окончательно поставил точку в пьесе лунной сонаты боли бесконечной ночи. Карие зрачки стали настоящими огнями в тонких и ярких полосах жары, пробивающихся сквозь шторы спальни, и, спустя пару секунд, пронзили всем, чем только было можно и нельзя, охладевшие за долгие сумерки айсберги голубых зрачков. Мужские губы тут же вытянулись в трубочку, касаясь своими краями в очередной раз озябшей кожи; широкая ладонь проскользнула по худой руке, после чего и талия стала достоянием бесконечной любви. -Молодец... Я же говорил, ты сможешь. Спустя уже час мягкие молекулы обыкновенны ношпы растекались по венам, помогая мозгам вернуться на своё прежнее место. Сознание потихоньку возвращалось обратно в голову, а вновь сжимаемая мужскую руку ладонь начала расслабляться, вскоре совсем падая на постель. Тихое сопение начало доноситься со стороны розовеющих щек, а губы, наконец, перестали теряться на фоне остального тона кожи. Зрачки Олега впервые за долгое время спокойно сузились, позволяя векам ненадолго прикрыть глаза. Свежие синяки были видны даже сквозь белый врачебный халат, что, наверняка, вызовет сегодня ещё несколько десятков вопросов и в пару раз больше косых взглядов. Ладони, быстро растеревшие уставшие щеки, помогли немного прийти в себя, отказываясь вновь от сна, забывая про отдых; поправляя огромное шерстяное одеяло, которое теперь согревало спящую Марину, мне нужно было начинать смену. Ещё пару минут я прощался взглядом с каждым изгибом лица, которое с огромной скоростью принимало человеческий облик. В голове была лишь одна мысль, одна просьба, единственное беспокойство, боль и невероятная мечта. Господи, чего она такого сделала в своей жизни, что теперь переживает все это. Круглые плечи дёрнулись в матрас, руки потихоньку приподняли все тело, а через пару секунд и несколько ворочаний она, свернувшись в клубочек, спокойно сопела, прикрыв нос одеялом. На моем лице появилась улыбка; сдержаться было тяжело и даже непростительно, потому мои пальцы быстро зарылись в светлые волосы, за пару движений убирая их назад, чтобы те совсем ничем не потревожили хрупкого спокойствия сна. За спиной заскрипела дверь, от чего я медленно вернулся в прежнее положение, только затем оборачиваясь. За спиной, по ту сторону меня стоял Иван Николаевич с очередным снимком и тонкой картой с подвязкой анализов. -Олег, дела плохо... Очень плохо, - прежде редко мрачный мужчина беззвучно пересёк огромную палату, останавливаясь у стола, который спустя пару минут превратился в настоящую платформу для симпозиума. -Есть один вариант, - с его губ сорвался длинный свист, а карандаш, нервно постукивающий ластиком по столу, упёрся в затемнение на большом снимке. -Вот, можно подобраться здесь, минимизировать риск, правда, не исключить его полностью... Тут совсем близко двигательный центр, огромное скопление нервов, потому нужно быть таким профессионалом, чтобы все это выполнить без риска, но таких пока у нас нет; только, если мы будем работать именно из этого доступа, она, максимум, останется парализованной ниже груди. Хотя, сам знаешь, мозг - дело темное... Ослабшие руки в очередной раз растерли глаза, позволяя тем заново и трезво взглянуть на ситуацию. -Хорошо, а если не оперировать? Консервативно, химиотерапия, облучение? -Ну, ты сам подумай, как ты грецкий орех достанешь из головы радиоволной? Если бы дело было в сантиметре, там ещё можно было подумать. Нет, Олег, тут только хирургия, а потом химия. Плюс к тому, ты её хгч видел? Там уже тянет на конец первого триместра, потому химию тоже нужно подбирать осторожно, если она, конечно, решит оставить ребёнка. Мужские губы медленно сжались в тонкую нить, а карие глаза снова начали изучать все то, что уже как пол часа лежало на столе. -Ждать тоже нет смысла, да? -Конечно, есть, - шумно выдохнул мужчина, поднимаясь с места и начиная строгим взглядом стрелять то на сопящую вдалеке Марину, а затем перемешался уже на мою спину. -Есть, если ты хочешь, чтобы спустя 2-3 месяца у неё от лошадиных доз обезболивающего случился выкидыш, а потом, ещё примерно через столько же, и катафалк стоял под окном, то можешь ждать, - на одном дыхании произнёс пожилой мужчина, пока его ладони медленно заправили пальцы в карманы брюк. Выцветшие глаза назойливо продолжали упираться в голову Брагина, а тот, будто пропуская все мимо ушей, продолжал наблюдать за кипой заключений. -Олег, я не просто врач. Мне за пятьдесят уже давно, и больше тридцати я работаю оперирующим онкологом; знаешь, сколько я таких, как она, как ты, видел за свою практику? Я тебя сейчас никак не принижаю, не пытаюсь заставить пойти на что-то, но, если ты хочешь хочешь, чтобы все закончилось благополучно, поговори с Мариной насчёт аборта. Это значительно облегчит ситуацию с лечением, да и шансов будет больше. Я надеюсь, ты меня услышал... Как она проснётся, зайди ко мне. В немой тишине Иван Николаевич покинул палату, а я так и остался стоять на месте. Вспотевшие ладони упирались в этот чертов стол так, будто были готовы его разломать здесь в пух и прах; на висках начали проступать вздымающиеся вверх вены, которые были не в состоянии скрыть уже даже короткие волосы, а от голоса, что в следующий миг пронзил мой слух, огромные мурашки тотчас покрыли каждый миллиметр широкой спины. -Мы потом попробуем ещё, наверное... - тихий женский голос бурчал откуда-то из-под одеяла, оставаясь таяющими каплями по стенам, потолку, полу и даже мебели палаты. Голубые глаза уже не метались, не рассматривали с интересом какие-то предметы, взгляд был даже не упрямо упёрт в его каменные плечи; она ласково уложила все невидимые линии, что раньше вонзились бы прямо в поясницу, тонко поверх тёплой кожи, облаченной в белый халат. Голос умолк, но вот вновь становиться спящей красавицей, а скорее ее не очень хорошим макетом, желания не было никакого. Он медленно развернулся. Ладони вновь были уложены на стол, и силы прикладывалось отнюдь не меньше на то, чтобы попытаться передать все свои чувства в физику нейтронов. Губы не изменяли своего положения уже как несколько минут, и сейчас делать это было бы глупо. Немая пауза глухо пронизывала своими точками воздух ровно также, как сейчас она смотрела на исчерченные подобными точками скулы Олега. Вдруг, он дёрнулся с места, за пару шагов сокращая расстояние между кроватью и своим телом. Теперь уже лишь шаг воздуха отделял бледное тело от горячих ладоней. Она даже не успела одернуть глаза на новое месторасположение его ключиц, как прямо перед носом оказалась мужская голова, упёртая горячим носом в правую ладонь с катетером, а сам он уже стоял на коленях. -Олег, встань... Пожалуйста, вставай, все в порядке, - когда светлые пружинки кудрей оказались объяты уже не тканью наволочки, а холодным азотом, уже чуть собравшая в кучу тепло спина начала ощущать низкую температуру. Кончики ее пальцев задрожали, но она даже не обращала на это внимание, наконец оказываясь перед ним сидящей во весь свой рост. Всеми усилиями пытаясь поднять мужчину хотя бы на кровать, из этого мало что выходило, и тогда в дело пошло самое жестокое оружие. Уже трясущиеся ладони легли на те самые скулы, ощущая на мокрых пальцах колючки щетины; они в миг подняли его глаза верх, заставляя мои губы начать касаться его горячего и напряженного рта. -Все в порядке, Брагин. Ты сам головой подумай... Тем более, не известно, какое влияние на все это оказывали обезболивающие, - коротко отрывая свои губы, они были тут же заняты шепотом. Глаза уже забегали из стороны в сторону, то и дело наблюдая за каждым из подрагивающих в белых склерах зрачков. -Брагин, если все пройдёт хорошо, мы попробуем ещё раз, я тебе могу этим поклясться, а, если нет, я не хочу оставлять ребёнка сиротой. Давай просто с тобой трезво посмотрим на вещи, хорошо? Договорились? Он молчал. Губы медленно вновь сомкнулись в тонкую линию; руки накрыли ее ладони, тут же пытаясь согреть те, а в голову пришла одна единственная мысль, которая сразу же вырвалась наружу. -Тамара послезавтра прилетает. Ты со мной хотела ее встретить? -Конечно, - следующий кивок головы был, наверное, совсем лишним, но, если бы не он, молчаливый жест точно бы смог сейчас разломать к чертям все то, что догорало на пепелище. Как же уже в среду, когда огромное табло прилетов показывало время 11:30, верхняя строчка сменилась новой надписью и пакетик в моей руке тихонько начал дрожать от предстоящей волнительной встречи, я пожалела об этом. Когда через пару минут сквозь толпу уже, кажется, совсем взрослая девочка бежала, расталкивая всех на своём пути, она совершенно по-детски улыбалась, в первую же секунду оказываясь в поле зрения своего отца, со всей силы обняла девушку, стоявшую недалёко от неё. Казалось, что так крепко ее не обнимал никто и никогда, но, когда в следующую же секунду прямо под прилипшей в силу небольшого роста к моему животу щеке что-то начало совершенно непонятно себя вести. Сердце тогда в один момент ушло в пятки, а Тома, видимо, тоже все это ощущала. Тёмные глаза в миг взметнулись вверх, встречаясь с ошарашенным взглядом Марины. Деваться теперь было некуда; все свои эмоции пришлось в этот момент закинуть в глубокий ящик, оставляя теперь там их, скорее всего, навсегда. Натянутая улыбка появилась на моем лице, когда, уже присаживаясь перед малышкой, мою шею обвили горячие ладошки, тёплые губы начали оставлять поцелуй за поцелуем на моей щеке и носочки уже вытянулись так, что Тамара немного покачивалась ради равновесия. И, вроде бы, все хорошо, но эти ощущения, вновь возникающие внутри, с новой силой стараются будто высвободиться или, хотя бы, освободить его для себя. Поясница уже напоминала о своём существовании, от чего я максимально нежно попыталась убрать со своей шеи руки Томы, которые сразу же оказались в моих ладонях. -Ну, привет, красавица, - тёплая улыбка начала течь по моему лицу, а, в следующий момент я впервые в жизни увидела радость в детских глазах при виде Олега, все, что только было внутри меня, сжалось в огромный комок. Эта встреча уж точно была лишней, но как жаль, что человек - существо, умеющее рефлексировать. Все эти картинки раз за разом всплывали в моей голове, когда перед глазами уже было отдаление гинекологии и дверь с надписью «процедурная». Теребимое в руках направление от врача давно было сырым от ледяной влаги, что нескончаемо выплескивала волнение наружу; внутри опять эти ощущения, но они совсем уже не кажутся странными; не угадать этого было сложно, а потому стараться не замечать детских пиночков казалось чем-то на грани фантастики. Когда дверь напротив распахнулась, грудь начало неприятно давить. Пустой коридор, лишь одна я на этом чертовом диванчике, и, кажется, пришла моя очередь. Живот начало «дергать» все сильнее, будто пытаясь попасть в такт ударам сердца. Перед глазами вместо всех больничных плакатов вновь появилась маленькая Тома, какой я ее видела ещё впервые. Ее огромные «колючки», заплаканные глаза, те первые ощущения, тот глубокий взгляд, тот громкий крик и тихий плач. Я встала; на моих глазах моментом выступили слезы, что были вот-вот готовы скатиться вниз, но мои мысли сейчас занимал совсем не собственный «имидж», подтёкшая в будущем тушь или что-то ещё. Теперь мозги были забиты уже Брагиным с его глазами. С этими идиотскими глазами, полными какой-то нечеловеческой мудрости, знания, спокойствия. -Марина Владимировна, пройдемте. Внутри меня разрывалась ядерная бомба, пытающаяся облегчить все мучения, рождающиеся внутри. Мокрые дорожки исчертили запудренные щеки, а вместо того, чтобы кивнуть и спокойно пройти внутрь, мои губы сжались в тиски. Сердце остановилось, а единственное, что было возможно в моем состоянии, это набрать побольше воздуха в лёгкие. -Нет... Извините, нет... Я не могу, извините... Вместе со этим словами мои щёки покрылись пунцовым блеском. Сдержать уже подкатывающую истерику удалось только до пустой лестницы между соседними этажами, которая отделялась от длинного коридора лестницей. Добралась до туда я в полусознании, но точно помню, как спина встретилась с ледяным стеклом, тут же начиная скатываться вниз; сердце вновь застучало и те самые пиночки, те шевеления, дергания... теперь все это ощущалось совсем по-другому. Ладони упали на чуть торчащий живот, когда бёдра почти коснулись пола, а голова медленно была опрокинута к разноцветному потолку с венецианскими младенцами на нем. -Прости меня, пожалуйста... Я такая дура, господи, такая дура...