Победителей не судят

Глава Двадцатая.

Ролики, круассаны и наркоз.

      Глазами от жестокой боли и нескончаемой обиды полными слез теперь она смотрела на этот мир, виня во всем лишь одного человека - саму себя. Ватные ноги совсем нехотя плелись по длинной, кажется, совсем бесконечной лестнице, которая кончалась где-то внизу большим холлом приемного отделения. Там всегда было шумно, от чего сырой звук постоянно бездушно бился об крашеные стены, сегодня своей синевой разрезающие красные склеры женских «голубых». Мокрые ладони совсем медленно легли на железную ручку двери, в которую пальцы тут же вцепились мертвой хваткой. К тому времени, как на зло, а, может, счастье, то трепетание внутри меня начало утихать. Сердце медленно успокаивало само себя, но в голове уже крутился следующий миг. Когда в пустом кабинете на мои глаза попадётся Олег, малышка на диване рванет взглядом на дверь, меня вновь ошпарит кипятком. Ресницы намокнут лишь от очередного угрызения совести. Внутри меня жила новая жизнь, которой уже как пару минут могло там не быть; маленькое сердце гоняло по человеку размером всего лишь с яблоко, а может, апельсин, алую кровь; маленькие пальчики сжимались в кулачки, которые потом ощущало все мое тело... Дальше продолжать себе накручивать было очень сложно. В висках начала зарождаться боль, и новый ком крепко сжал горло. Намокшая до огромных капель пота на металле ладонь соскользнула вниз, от чего дверь сама распахнулась, а за столом напротив в отвернутом к окну кресле, сидел Брагин, закрывший свое лицо горячими ладонями. Его скулы сводила напряжённая судорога, до такой степени лишающая возможности двигаться мелкие мышцы, что огромная артерия выползла на широком лбу, пульсирующими движениями давая даже оттуда, из коридора, сквозь раскрытую дверь ее разглядеть. Ноги подкосились, но вместо того, чтобы прямо тут упасть на пол в полном бездвижии, ответственность за ни в чем невиновного человека, жизнь которого сейчас полностью зависит от меня, не давала рухнуть носом в кафель. Робкое движение вытянуло одну ногу вперёд, вторую. Дверь за мной закрылась... В полной тишине, от которой боль лишь сильнее давила на нервы, округлившиеся за последнее время бёдра медленно сели на небольшое подобие дивана. Ни единой молекулы воздуха не дёрнулось в мужскую сторону, и даже звуковые волны отказывались делать тоже самое. Мой живот медленно свела судорога, от которой уже голова не столь напоминала о себе, как это теперь делал желудок, желающий отправить единственную чашку кофе, влитую в него час назад, обратно. Кофе, и правда, был наредкость противным, нежели он казался таким раньше. Видимо, теперь ко всему букету прекрасных ощущений добавится ещё и токсикоз. Дурно становилось с каждой секундой лишь больше. Олег медленно опустил ладони на свои колени, а его взгляд, этот чертов взгляд, полный вселенской мудрости, непонятно откуда вдруг там появившейся, устремился вперёд. Губы начало медленно колоть иглами. Держаться было все сложнее, от чего надо было срочно избавляться. Разговор пришлось начать мне, но было бы ещё с чего это сделать... -А где... Тома где? - от такого волнения голос почти сошёл на хрип, чего ожидать от себя не могла даже я сама. Вдруг, слезы водопадом полились вниз, будто я была не вполне допущенным психиатром к работе нейрохирургом, а какой-то содержанкой пансионата для душевнобольных. Без звука этого делать у меня совсем уже не получалось. Ладони быстро прилипли к мокрому лицу, и колени за считанные секунды подтянулись к горящей груди, позволяя использовать собственный халат как «твёрдое дружеское плечо». -Извини, - уже между всхлипами мне удавалось только шептать, от складывающего спазмами горло, придушенного слезами. -Я не смогла... Я знаю, я дура, но я не могу... Когда эти звуки наконец начали долетать до ушей Олега, его зрачки резко сменили место дислокации. Непонятно, чего в его голове сейчас было больше - непонимания или растерянности. Без всякого промедления под гнусавый шёпот он уже сел прямо рядом с ней, но абсолютно не представлял, что делать дальше. Она плакала, как будто это был маленький ребёнок, всего лишь несколько дней от роду, который только так и может выражать свои чувства. Пара секунд ступора донесла до моего мозга одну единственную мысль, которая тут же засела во все миелиновые оболочки нейронов: эти слёзы должными быть последними из всех для неё; второго такого же раза сердце бы не вынесло, разрываясь на части. Теперь только искренние чувства управляли моим мозгом. Она, такая малышка, все также укрывающая плачущие глаза руками, прячущая все внутри себя и даже самое главное сокровище собственной жизнь, как бы это не звучало странно в ее понимании. Когда горячая голова прижалась к моей груди, она вдруг замолкла. Всхлипы сменились громкими вдохами, что пытались расслабить связки, но в большинстве это было необходимо для полного носа соплей, прямо как у маленького ребёнка. В это время широкая ладонь потихоньку расстегнула пуговицы тесного халата, откидывая его низ куда-то назад; мягкая замша на задравшемся вверх платье была вся исчерчена складками, которые я тут же начал расправлять своей ладонью, даже не замечая, как девушка уложила одну из своих ладней на мое колено. Мокрые пальцы начали делать то же, что и мои, но в секунды были лишены возможности двигаться. Мои губы от одного прикосновения начало колоть. Словно никогда раньше они не были такими, я пытался отогреть ледышки, которые никак не упирались ласкам. Всхлипывания медленно затихли, а им на смену пришёл мой шёпот, что между длинными поцелуями срывал края связок. Тошнота, кажется, куда-то испарилась, оставляя после себя лишь неприятное ощущение где-то во рту. Низ живота опять начал пульсировать, и это было самым весомым оправданиям моему поведению; как иначе я смогла это объяснить - в мою голову не пришло. В один миг тонкие пальцы овладели такой горячей ладонью, что даже начали плавиться,а ,наконец выполнив все задуманное, они сделали это окончательно, оказываясь поверх огрубевшей мужской кожи на руках. -И так уже с самого аэропорта, когда я только увидела Томку. Прости, но я не смогу... пусть лучше умру. Закрываешь глаза, а перед тобой эти пухлые ножки, ручки, красные щеки, маленькие кулачки, - глаза снова залились слезами, что начали катиться вниз прямо по вискам в волосы немного раньше, чем его губы с невероятным трепетом дотронулись женского лба, затем носа, а, когда слезы катиться снова не переставали - жар начал течь по подбородку от поалевших капилляров рта. -Ты готова сегодня прооперироваться? Шейман в курсе, на телефоне ждёт, Иван Николаевич ассистирует, я рядом буду, - говорить было нелегче, особенно когда ставшие ярко-синими зрачки уткнулись в мой взгляд. -У-у... Давай завтра, пожалуйста. Я же не глупая, все понимаю, что могу не проснуться потом просто. Я по Томке очень скучала, по этому всему, по тебе безумно скучала и, не поверишь, продолжаю скучать... Можно я одни сутки проживу так, чтобы мне было не страшно не проснуться потом? - женские губы сжались в тонкую струну, а лишь неторопливый мужской взгляд заметил сжавшиеся в кулаки ладони вместе с платьем. -Что ты такое говоришь, Марин. Ты сама нейрохирург... -Да, я сама нейрохирург, поэтому я знаю, что может быть. Если бы я не знала этого, то и не просила бы... Олег, пожалуйста, пусть, это будет моей последней просьбой к тебе, если это будет так. Знаешь, как пахнут круассаны с вишней в соседней кондитерской, как руки сжимают пакет с новым платьем, как слезы текут не от нестерпимой боли, а от огромного счастья; как маленький ребёнок держит тебя за руку в парке, как грустит во рту любимый «Наполеон», как в уши дует ветер, когда ты едешь на велосипеде... как родные руки среди ночи будят тебя, чтобы прижать тебя покрепче? Я хочу запомнить эту жизнь такой, которой она у меня никогда не была, но можно один, если так сложатся обстоятельства, последний день сделать лучшим, ради меня? И не согласиться с ней было уже невозможно. Широкие ладони нежно легли на мокрые щёки, сначала вытирая те насухо, а затем по очереди целуя каждую. -Хорошо, но только при одном условии. Глаза мельком начали блестеть, бегая из стороны в сторону по его лицу, будто уже начиная выполнять одну из вещей в списке планов на жизнь - запомнить навсегда то, что больше всего в жизни боишься потерять. -Я готова на все, ты знаешь, только дай мне шанс... Она даже не успела договорить, как мой голос ее перебил. -Как только тебя выпишут из больницы, мы все вместе поедем за город. У меня есть такое место в Подмосковье, которое ты просто обязана увидеть в своей жизни, да и никому не помешает лишний отдых. -Мне бы твою уверенность, - сквозь нервный смешок вырвалось через ее губы, но тем не менее, думать о собственной смерти было в разы страшнее и сложнее, чем говорить о ней. На секунду в мыслях проплыла счастливая картинка нашей идеальной семьи, в которой все пропитано любовью, разрушающей на своём пути любые преграды, рассветы исключительно рядом с ним сопящим и жадно прижимающим меня к себе, а первое дело после приготовленного завтрака, это ласковые поцелуи, оставленные на детских щечках, параллельно спящих в соседних кроватях. Слезы сегодня завладели мной, но все это лишь благодаря беременной сентиментальности. В очередной раз возвращаясь из этих несбыточных мечт сюда, на землю, суровая реальность наполнила о себе, оставляя скорее на память, нежели на пробу сладости его горящие глаза. -Хорошо, я согласна... После этих слов время полетело невероятно быстро, но пыталось вобрать в себя все, что только видело на своём пути: и вишневые круассаны, ещё горячие и до неприличия ароматные, и новое платье выше колена в мелкий горошек, с ажурным бантом на поясе, шуршащее под женской рукой в большом пакете и так старательно выбранное маленькой девочкой, и шум ветра в ушах, закручивающий тебя в вихре танца на ярких роликах, и капающее на землю мороженное, и «Наполеон», скрипящий хрустом на зубах, и те самые слезы счастья, когда детская ручка спящей с огромной довольной улыбкой девочки сжимает твою, и даже шикарный ужин в час ночи с разговорами по душам прямо в его объятьях, и никакого намёка на конец... Как же будет обидно, если это все в последний раз. Всю ночь молитвы не покидали женских губ, ведь те никак не могли закрыться, как и глаза. Будильник, 8:00. Ни разу не сомкнутые веки, вновь открываются, но видят перед собой прямо на груди крепкие руки, прижимающие пустую грудную клетку в тонкой шелковой рубашке к себе... Светлые кудри ещё вьются, падают на глаза, щекочат спину и нос. 11:20 Детские ножки, напряжённо болтающиеся у где-то под кушеткой не находили себе место, но, наверное, и не хотели этого делать. Ладони упирались в мягкую обивку, которая совсем быстро стала мокрой. Никакого намёка на жизнь, интубационная трубка, наголо побритая голова и удары крепким кулаком в заблокированную дверь. -Иван Николаевич! -Олег, иди, мы справимся без тебя. Все будет хорошо, - вещал сквозь стекло мужчина, полностью одетый в небесно-голубой марлевый костюм. В последний раз ему удалось разглядеть побледневшее лицо лишь через бездушное лицо. Кажется, уголки губ все ещё были чуть приподняты вверх, наверное, она все ещё была счастлива, что успела все, чего боялась не успеть. Кромка глаза стала быстро намокать, и скоро сдерживать слезы было совсем нельзя. Он вышел из операционной с ладонями на лице, в полусне добираясь до той самой кушетки, которая нервно покачивалась от напряжения, сковавшего тело маленькой девочки. -Тебя выгнали? - подвигаясь поближе, Тома подняла на него испуганные глаза, которые тут же уперлись в не менее уставшие мужские зрачки. Он коротко кивнул. Детские ладошки медленно переплели большие мужские пальцы, начиная вскоре их сжимать, а голова уперлась лбом в мягкое предплечье. -У вас с Мариной будет ребёнок?