you're the only one who can make me pray

— Отче наш, — Ким нервно ходит из угла в угол и пытается усмирить дрожащие пальцы, — иже еси на небесах. хором за ним повторяют еще десять ровно сидящих за квадратным столом парней, они внимают каждый звук изо рта учителя и воспроизводят его. молитва перед отвратной едой — традиция, библейский закон, религиозная норма в пределах семидесяти квадратных метров. Чонгук это усвоил на пять с плюсом еще четыре года назад, когда впервые переступил порог деревянного монстра — церковного школьного дома. жизнь здесь — это подъем с рассветом даже в летнее утро, прокисшее молоко и вязкая каша, вера, Бог перед каждым действием и вздохом, на крайний случай — выдохом. это не радость, смех, удобство: сидя здесь, ты цепляешь прозрачную петлю на шею, ждешь конца, который на самом деле только дает начало грехам из пятой главы. Чон думает, что все его страдания можно вычитать как книгу через два стеклянных глаза, распознать суть мыслей, намерения, желание одного — поскорее забраться в свою сотканную из железа кровать. металл — описание твердости машины для христианских пыток. парень хочет как следует отоспаться, дойти пешком до царства Морфея, увидеть Бога в радужном одеянии и никогда больше не вставать. но пока он вяло пережевывает кусок мяса во рту и считает в голове корень из трех тысяч двухсот сорока девяти. [ответ: пятьдесят семь — шифр к разгадке] на переработанном дереве еще салат из шпината, но глаза бегают по стрелкам часов, в мозгу так же — тиканье замедленной бомбы на таймере, чтобы взорвать мозг парня на тридцать три части. и время песком течет сквозь тонкие пальцы, а потом: — можете быть свободны, — учитель громко и отчетливо произносит три слова. все воздушной массой передвигаются в сторону комнат, но Чонгук не спешит покинуть деревянный квадрат семь на семь. он пялится на Чимина, который остался неподвижно сидеть на своем законом месте, лишь изредка вздыхая. парень давно заметил чудо азиатской природы — Пака — тот перевелся сюда месяц назад и успел стать первым красавцем школы, то и дело ловя комплименты от старушек из отдела коммуникации. Чон перекидывает одну ногу с другой, встает лакированными ботинками на плывучую землю и ступает звоном в тишине, движется прямо по курсу — к мальчишке с огненной пилой вместо глаз. парень перед шагом в неизвестность оборачивается на ветхую картонку-доску вместо двери, зеркала и иконы. «тьфу», — проносится в голове при виде Богоматери. но его интересуют расширенные зрачки загнанного в угол человека, Чонгук видит в них тягучую смоль, остатки жизни; эти крошки воздуха кажутся такими огромными, что Гук уверен на сто девять и девять: он спасется, выплывет в огромный мир на съеденье акулам, китам и морским котикам. Чон смотрит в упор, стараясь не моргать, высчитывает родинки вокруг глаз, перебирает ресницы взглядом, а Чимин в это время совершенно ничего не понимает: его колени бешено трусятся, со лба огромной Амазонкой течет пот, в голове шумит ветер с примесью дождя. — Чон Чонгук, третья палата слева, — бархатный шепот доносится до ушей со скоростью пули в лоб — в итоге, Чиму не дают сказать и слова — парень исчезает, оставляя за собой шлейф чего-то мерзкого. сказать минимальный набор глухих звуков не дают Паку и во второй раз — его совсем по-киношному прижимают к двери кабинки туалета на первом этаже дома. он пытается вспомнить, когда яркий фитиль зажегся между ним и противным Чонгуком, когда его взгляд перешел в физическую атаку, и не может откопать моменты столкновения Титаников. на деле — эти моменты были, мгновения, измеряющиеся тысячью ситуаций. в те секунды Чонгук читал молитвы, обводил контуры его широких плеч, пухлых губ, моргал часто, выгонял образы из протухших мыслей, кончиками пальцев сжимал плотную ткань. в те секунды Чимин пялился в деревянный стол, посвящал свои мысли Богу, прочтенным законам Библии, умершим родителям и набожной бабушке. особенности мальчика с пепельно-дымными волосами притягивали коротким канатом поближе, в цвете его шевелюры он видел остатки былой жизни за пределами божьего дома, видел в нем шанс на побег, лучшую жизнь, глоток свежего воздуха и каплю святой воды. и стоять в этот момент с ним рядом — подарок на пятый день рождения в пределах библейских метрах этого дома, это не новая собака от родителей, не самый быстрый смартфон в истории человечества — лучше — вторая попытка прожить жизнь. шанс берет начальную точку после столкновения губами, тогда Чимину остается миллиметр до громкого падения: ноги не держат обмякшее тело в крепких руках, когда воздуха не хватает на двух в крошечном пространстве, когда запах Чона становится блевотным. — я влюбился, мне кажется, — шепчет Чонгук. — перекрестись. после встречи в уборной они почти не говорят: парни общаются взглядами, передавая самое важное языком жестов, вырисовывая под пятым стулом в столовой азбуку морзе. им сполна хватает утренних встреч, пока Намджун видит девятый сон, парни из третьей палаты готовятся к молитвам, а из четвертой — к завтраку. между ними целая пропасть, сотканная из восхваления господа перед обедами, толп людей и икон на каждом шагу в ноль пять метров. и расстояние это — не проблема вселенского масштаба, потому что все эти действия не отношения, а вязкая кашица, прилипшая к стенкам кастрюли — мерзкая субстанция, которую хочется оставить на дне мусорного бака. бросить там все эмоции — лучшая идея, когда-либо приходившая в ветреные мысли Чонгука, но все его способности действовать, здраво оценивать ситуацию, взвешивать риски остались за пределами площади темных глаз. один момент — и пропасть. туда бы падать и падать, пока все кости разом не сломаются, дыхание перехватит, силы закончатся, а глаза сами захлопнутся. но у них обоих не хватает времени на этот полет в бездну, потому что Намджун скоро закончит свой одиннадцатый сон, молитвы потеряют остатки смысла, а завтрак будет съеден за три десятых часа. — у нас есть шанс сбежать, — Чонгук врывается в комнату без единого стука, кидая смятую бумажку мимо рук Чимина. — ты совсем идиот, тут могли бы быть мои соседи, — Пак в ужасе поднимает сверток. — они сейчас все на заднем дворе, расслабься, — тот фыркает и подходит к окну. — я всегда расслаблен, — Чим показательно отворачивается и готовит самого себя к худшей идее, что только слышали стены этой школы. — через месяц рождество, для подготовки берут всякие заготовки из подвала в старой части здания, сам подвал открывают только на праздники, в этом году — двадцать третьего, — Чон пустым взглядом пробивает окно, — есть второй выход оттуда через еле заметную дверь — в лесу, там еще маленький дом, якобы другое здание школы. — и? — если туда пробраться, можно выбраться, Чимин, мы можем уехать. Гук не страдал от церкви, но был заложником, он был птицей в клетке. — как мы туда проберемся, это, блять, старая часть, нас в жизни не пустят, — Пак говорит таким тоном, будто его слова — обращение к ребенку. — им нужны помощники, — Чонгук выдерживает долгую паузу, — обычно двое. Чимин оставляет между ними давящую тишину, она падает на уши бетоном, разбивая все диалоги, убивая истину в словах. — нам нужно все продумать, Чонгук, это большая затея. — у нас полно времени, — Чон отходит от рамы, кидая последний взгляд на загнанного котенка — Чимина — и уходит. за окном слышится хруст снега. с того разговора время берет отсчет и начинает неумолимый бег, протекая сквозь взгляды местных жильцов. они, в попытке обсудить новый план, сбегают с шикарного ужина, на котором сегодня подавали выловленную рыбу, и собираются в пыльной подсобке, где хранятся древние записи, помнящие еще времена основателя. в итоге ускользают от темы: — просто отвлеки их на секунду, и мы побежим вперед, — Чонгук на последней стадии агрессии, где остается лишь крохотный шаг до огромного взрыва. — они же нас догонят в одно мгновение, так не пойдет, — Чимин, конечно же, отнекивается от такой затеи. — и что ты, блять, предлагаешь? — Чонгук вздыхает с треском где-то в легких, — у нас неделя осталась, Чим, пожалуйста. — нам нужен третий. но по законам жанра — третьего не дано, такого просто нет, доверить кому-то дело, в котором скрыт ход конем — на кону либо жизнь в клетке на белоснежной рубашке, либо ад на полях красной тряпки — просто невозможно. за отсутствием доверия стоит план — указать на птичку в окне, махнуть рукой в направлении стекла, убедиться в истине. — нам никто не поможет, мы здесь одни. где-то под стеклом хрустит снег. волнение давит падающими стенками, оно проходит током сквозь провода к поломанным розеткам. — если у нас не получится, — голос предательски дрожит, — что будет тогда? — мы умрем, — Чимин успокаивающее гладит Чона по той части руки, где парень постоянно носит тугие резинки для волос, чтобы сделать дурацкий хвостик. Гук делает резкое движение — подъем — и замедляется, сейчас он замирает в неизвестной позе из йоги, пропиливая дырку в сидящем напротив Чимине, вдыхая миллиметры общего воздуха. — мне страшно. в день икс все проходит гладко: елки украшены рождественскими игрушками, снег заливает землю молоком, все кутаются в теплые шарфики, далеко незаботливо связанные старушками из соседнего города — гуманитарная помощь, чтоб ее. парни хлопками ресниц вспоминают общий план, тянут худые ладони поближе друг к другу, пытаясь найти остатки человечности в доме, где все было благословлено на священность. они сидят в общей комнате, когда вихрем врывается главная женщина этого места — Ким Кансоль — старушка с каким-то психическим отклонением: — кто-нибудь желает помочь мне с переноской еды к Рождеству? гробовая тишина стоит колом от деревянного пола до такого же деревянного потолка, а в ней — две неуверенные руки. — Пак Чимин, Чон Чонгук, за мной, — цоканье каблуков разрывает этот порочный круг звона в ушах. они накидывают куртки, идут быстрыми шагами, за секунду преодолев немыслимое расстояние до дверей. в душе каждый из них пропускает разряд беспокойства, волнения. двери — железные, сплавленные из слез всех побывавших здесь, а за ней комната, наполненная шкафами и полками, которые заставлены разнообразными видами еды; дальше — две двери, ведущие куда-то в неизвестное. — берите по две банки с верхних полок, вон те, — ее скрюченный палец указывает на прибитую доску в расстоянии пять миллиметров от одного из выходов. — да-да, сейчас. пока Чимин тянется к одной из стекляшек, борясь с дрожью в коленках, Чонгук во всю разыгрывает сценку: бросается с воплем на землю, заявляя, что он разорвется на части от немыслимого испуга — увидел паука в дальнем углу. еле живая Кансоль подходит к мальчишке и начинает злобно его отчитывать, в то самое время Пак выхватывает ключи от дверей, которые расположили себя на гвозде около старой деревянной доски, прибитой сюда во времена мамонтов. он тянет руки к замку, прокручивает ключ несколько раз до заветного щелчка открытой двери. Чим кидает вопросительный взгляд на растерянного Чона. — учитель Ким Кансоль, — в комнату резко вбегает запыхавшийся Намджун, он весь красный, растрепанный держится одной рукой за колено, — Чжун Хо стало плохо, ему нужна помощь. у учителя шок на лице, она собирает паззл из мышц, восстанавливая бесчувственное лицо. — Пак и Чон, берите банки и догоняйте нас, — старушка своими острыми каблуками режет слух, направляется в сторону выхода. Намджун, все это время стоявший в позе умирающего, запыхавшегося, пробежавшего марафон в сто километров, резко выпрямляется, подходя в плотную к Чимину. — идите туда, и вам помогут, — он передает из ладони в ладонь сверток маленькой бумаги, кидает последний взгляд и убегает за Ким. — какого черта? ему не дают и попытку сообразить хоть что-то в этой жизни. за окном слышится хруст снега. — неважно, блять, быстро сюда, — Пак складывает сверток в задние карманы брюк и быстрым движением руки дергает ручку двери. они бегут по темному коридору, словно у них отобрали возможности видеть, они движутся вперед, вдыхая аромат будущей свободы, готовые заполнить легкие зимнем воздухом, почувствовать свежесть жизни. доходя до главной точки — последней двери в их жизни на этой территории. Чим нервно берет кольцо из ключей, пытаясь найти подходящий — и бинго! парни выбегают из темного пространства: перед собой видят небольшую комнату, обставленную под старину: где-то разбросаны газеты, вырезки, магнитофоны, старые диски, винил. — Чимин, там дверь, пошли, — Гук тычет в противоположную сторону, сменяя обычный шаг бегом. их легкие заполняются свободой, тело будоражит от новых эмоций, это — некая эйфория, они только отварили дверь, но уже чувствуют приближение. внутри кровь бежит сквозь аорту, все хлещет через края, будоражит, сейчас — свобода, новый миг, открытие Новой Америки. они оглядываются, смотрят по сторонам. по направлению к небольшому отступу церковного дома идет Ки Дук — еще один учитель, тот самый противный, который бьет по рукам линейкой, ведет математику по понедельникам, четвергам, пятницам, ставя двойки и грозно взирая с высоты своей святости. заметил. — что вы тут забыли? — его голос напоминает ораву разъяренных баранов. — черт. ноги Чонгука никогда еще не бежали в неизвестном направлении так быстро, он перебирает конечностями с такой скоростью, что ему могли бы позавидовать чемпионы со всего света, он тянет за собой Чимина, то и дело потягивая его на один темп. — давай, Чимин, еще немного, впереди дорога, — Чон готов расплакаться в любую секунду, но держит себя в руках — смысл слез? они смотрят в обратную сторону, видят еле как бегущего дедушку, наполняют себя новым потоком воздуха, Гук ускоряется, позволяя горячему зимнему ветру разрезать его щеки, он так сильно зациклен на скорости, что упускает момент, когда Чимин цепляется ногой за камень и безбожно падает и взывает от боли, проезжая по стеклу разбитой бутылки, которую без стыда оставили в лесу. — мне больно, я не встану, — его глаза полны слез, а щеки можно использовать вместо губки. кадры жизни вихрем проносятся в голове. — мы хорошо оторвались, давай, Чим, ты сможешь, немного, — Чон подпирает парня, помогая ему встать, пытаясь идти вперед — до верного пути почти ничего. парни черепахой Тортиллой передвигаются по заснеженному лесу, почти наслаждаются прелестями чисто белой поры, пробираясь через сугробы под аккомпанемент из стонущего от боли Чимина. — вернитесь сейчас же, мелкие подлецы, — вдалеке слышится мерзкий знакомый голос. эмоции Пака на исходе — он изживает себя с каждой секундой, сгорая от боли, безнадежности и собственной беспомощности. парень борется до самого-самого последнего, ступая мертвыми ногами по хрустящему снегу, преодолевая страдания. в его глазах пылает страх за две несостоявшиеся жизни, он сражается не только за себя, но и за парня слева, который тащит его так отчаянно. и до такого момента, когда дорогу можно видеть краем чертового глаза, Чимин горько-горько дышит, роняет на поверхность земли литры крови, совсем обессилено падает, нехотя позволяя снегу принять обмякшее тело. — это конец, детки, — строгий наставник нависает над раненным, а в глубине Чонгука слышится истошный крик. это — конец. стоя перед дверью в одиночестве, Чонгук чувствует, что сейчас его чаша полностью пуста, от него сейчас — минус три, он плавится на солнце, сгорает прямо здесь и сейчас, вся его жизнь направлена под маленький откос. — входите. Чон идет умирать, его назначение сейчас — казнь, вылитая коса в обличии, так сильно облажаться он не мог никогда, но в эту секунду все берет оборот завершения, ставя точку над всем, что он натворил. — вы мне противны, — слету бросают грубые слова в лицо, — Бог такого не прощает, и я не прощу. он стоит в стойке «смирно», пережевывая каждое словосочетание по тысяче раз, пытаясь вникнуть в суть вопроса. — вас покарают: здесь и на небесах, — продолжает тот, — завтра в девять вы будете повешены со своим дружком на глазах у всех за свой проступок. жизнь яркими огоньками медленно тухнет, все что произошло медленно растворяется в дыме воспоминаний, Чонгук глупо стоит и пялится в пустоту, переваривая поток информации, пытаясь выловить мысли. а потом выбегает из кабинета ярким разрядом молнии, проносясь через весь дом — к медицинскому отделению. он врывается резко, без стука, предупреждений — как всегда — подбегает к кровати, совершенно забывая про врача, и кричит: — Чимин, Чимин, они нас убьют, убьют, слышишь? — падает на раскрытую грудь парня и навзрыд заливает ее слезами. — Чонгук, я… — молодой, человек, покиньте помещение, — доктор пытается содрать того с растертого тела, но бесполезно, они — это кожа друг друга, общий разум, сердце, они — одно целое, потерянное триллион лет назад. Чонгук прилип как наклейка к фруктам — не отодрать, не стереть, только содрать с кожурой, потому и врач глухо хватает его за воротник старой рубашки, выталкивая за пределы медицинского кабинета, оставляя медленно стекать субстанцией по двери. Чон кричит в пустоту долго, не пытаясь даже сдержать хоть один звук, парень разбит на миллионы кусочков, он мощными руками хватается за голову, рвет на себе волосы, падая на пол. завтра в девять. Чон Чонгук смутно помнит как он оказался в третьей комнате, как разделся, почистил белоснежный зубы, расстелил пустую постель и лег в нее в самый последний раз, он запомнил лишь пустоту, которая заполняла каждую дыру в его организме. парень лишь высек в памяти момент, где он утирает вытекшие сопли, которые вызывали себя по причине болезни, холодной погоды, горы слез. Пак Чимин слабо припоминает, как его вывели из палаты, как он на ватных ногах шел по затемненному коридору, упирался и падал, просил оставить умирать там. он только как паззл собрал кусок, где его выводят во двор, где уже стоит Чонгук, а его глаза загораются так ярко, что могли согреть целый Марс. всплывает только Намджун, который с сочувствием смотрит на двоих, пытается сдержать выплеск бури, слышится хруст снега под его ботинками. они ведь хотели так мало: лишь пылать, пылать, возгорать, передавать лесной пожар чувств по сухим деревьям людей, маленькую часть свободы в мире, где даже у вашего слова нет такого права. — ведите их, — директор отдает приказ. пока под их ногами плывучая почва, они безбожно смотрят друг другу в глаза, наполняя те слезами, понимая, что внутри каждого из них маленький обрывок свободы, которую они урвали в крошечный момент, полагая: станет вечностью, но не стала. у них могло сложиться такое ясное будущее даже за пределами Америки: корги Чарльз, уютная хижина в лесу, шум ручья на фоне, крики одного с кухни в поисках рукавички, чтобы не обжечься. все что было — у них отобрали. кроме. — я влюбился, мне кажется, — шепчет Чимин. и земля уходит из-под ног.