То, что происходит рано или поздно.

      Лучи солнца озаряли ещё спящее Лентяево, но первым просыпался главный житель этого, как бы думалось, ленивого города. Утро — это зарядка. Раз, два, три.       Двери поезда открылись, и из них неторопливо вышла девушка в красном комбинезоне, на её фиолетовой футболке было написано «Не за что». Размеренно шагая в зелёных кедах, девушка вышла и увидела машущую ей рукой Стефани, что бежала навстречу. Сводная сестричка кинулась в объятия старшей.       — Ох, полегче! Ты так выросла за то время, когда я тебя видела в последний раз.       Девочка смущённо прятала лицо, обнимая свою сестру.       — Да, я подросла, зато ты осталась такой же, я скучала.       Так девушки, обнимаясь, дошли до кучки людей, что столпились у выхода станции.       — Хэй, Розовая, я смотрю, у тебя друзья появились.       Девчушка отлепилась от старшей сестры, выпрямилась, чтобы представить ей своих приобретённых за два месяца лета друзей.       — О, да, познакомься: это Зигги , он любитель конфет , Пиксель  — геймер , Трикси  — проказница, Стинги  — жадина, Спортакус  — главная звезда Лентяево и, конечно, наш Дядя Милфорд. Все остальные тоже захотели познакомиться с тобой, а дядя опоздал.       Дядя с лёгкой одышкой помахал мне рукой, как бы извиняясь за опоздание, беря мои вещи.       Я удостоила каждого изучающим взглядом через солнечные очки, никто особо не зацепил мой взгляд дольше, чем на минуту, они все были не слишком занимательны, ну, почти все, кроме Спортакуса. На нём свой взгляд я задержала больше минуты. Я нехотя улыбнулась и немного, в знак приветствия, помахала рукой всем им, чтобы избежать нежеланного рукопожатия.

Хоть глаза девушки были за зеркальными очками, это нисколько не мешало сердцу Спортакуса биться чаще, и непонятно, как такое могло случиться с нашим героем, который посвящал свою жизнь спорту и спасению тех, кому нужна помощь. Но вот эта новая девушка появилась, всё вокруг словно замедлилось, и никого, кроме неё, он больше не видел, так и стоял на месте, и не сразу понял, когда все ушли. Так наш герой заболел неизвестной ему болезнью, которая только поселилась в его сердце, и он стоял там, глупо улыбаясь. Позже он вспоминал, как отец говорил, что рано или поздно с его сыном может произойти то, что происходит сейчас. Он не мог ни есть, ни пить, мог только думать о той, что была сестрой Стефани.

      Всё, чего хотелось по приезде в Лентяево, — так это полениться, а точнее, принять ванну и расслабиться. Я смертельно устала от всего: от работы, от друзей в Лос-Анджелесе, которые были очень активные, вечно веселились. Безудержное веселье, отношения, которые вечно хотели навязать мне…       Меня устраивала ни к чему не обязывающая эякуляция, хоть вначале я и была живчиком и у меня были серьёзные отношения. Мой первый парень появился у меня в восемнадцать лет. Мне было не больно, поскольку мой партнёр отнёсся к этому серьёзно и подготовился, узнавал, как не сделать мне больно вместе со мной. Первый раз не должен быть болезненным, так что обошлось без крови и боли, всё было очень мило, нежно и романтично — как в романтических фильмах.       Три года для меня были, словно вся жизнь вначале, в познании друг друга, во мне развилось чувство, что мне чего-то не хватало, но я не знала, чего именно, поэтому всё закончилось, и мы расстались, но остались друзьями, и я рада, что всё так хорошо завершилось. Мир, жвачка, шоколадки…       Может, я просто была не готова к серьёзным отношениям?       Как получилось, что я стала сводной сестрой Розоволосой? Ну, смотрите, мама Стефани развелась с мужем, поскольку больше не любила его. Любовь проходит, это тяжело, но надо слушать своё сердце и мозг, ведь это стресс, когда ты видишь отстранённость своих родителей друг от друга и притворную улыбку. К чему притворство и ханжество, ведь жизнь на этом не заканчивается. Бывает, что отношения могут оказаться не тем, чем мы думали.       Не всё является тем, чем кажется.       Мама Стефани встретила моего отца, и тут сошлись два дополняющих друг друга мира. Счастливее пары я не видела, вернее, видела: это моя мама и папа. Мама умерла, когда мне исполнилось девять. Рак — самая жестокая болезнь, ужасно видеть, как любимый человек гаснет, словно спичка…       Долгие семь лет мучений и прихождения в себя от потери… Я уже думала, что мой отец не будет счастлив, и вдруг словно ясный день среди вечной темноты. Мне тогда было шестнадцать лет, Стеф — один год, её волосы были такие же розовые, как у её мамы, она была милой малышкой. Я сразу полюбила эту очаровашку. Хоть я была её сводной сестрой, мы с ней чувствовали себя родными друг другу. Когда Стеф исполнилось десять лет, она захотела навестить своего дядю, который был мэром города Лентяево и приезжал на праздники, а после перестал, поскольку город пришёл в упадок: в нём осталось очень мало жителей, и это подавило его, он не хотел больше никуда ездить, потому что боялся, что когда вернётся, то совсем никого там не будет, и это стало его главным страхом. Он приглашал нас, но наши родители любили свой дом. Мама Хилис любила свой сад, а папа делал мебель, им нравилось гулять и кататься на великах, в общем, радоваться жизни и проводить вместе романтические вечера и просто досуг. В свои двадцать пять лет я, хоть и считалась уже взрослой девушкой, всё ещё претендовала на роль вечного подростка как внешне, так и духовно. В какой-то мере мы все в большей или меньшей степени подростки, стоит только приглядеться к нашим поступкам или действиям, а этот городок доказывал это, словно это не Лентяево, а Детсадовское. Те местные, что остались, порой вели себя как дети малые, но мне нравилась эта детская непосредственность.       Стеф рассказывала мне про все плюсы и минусы, даже показывала фотки и видео, которые она снимала. Она вела дневник, который состоял из видео, фотографий и записей, каждый её день здесь был насыщенным и, можно сказать, чем-то напоминал лагерь: были два вожатых, один — славный парень, вечный двигатель, другой же хотел, чтобы все расслабились и перестали буянить, нарушая его идиллию. Ну что плохого в том, чтобы все расслабились и ничего не делали? Ну, сколько людей, столько и мнений.       Но одно я знаю точно: чем больше напрягаешься, тем меньше живёшь.

☼ ☼ ☼

      Утро начинается не с кофе, а с попытки осознать, кто я, где я и куда я сегодня поеду или не поеду, останусь ли в уютной постели, ведь это город Лентяево, сюда надо приезжать как в отпуск, лениться, отдыхать, спать и обедать — позавтракать позже назначенного времени.       Какие же чудные здесь жители, взять хотя бы этого Спортакуса. Что за имя? От слов «спорт» и «куст»? Спортивный куст? Буду звать его Спартак. И что за чудной наряд, обтягивающий во всех местах? Хотя это неплохо для глаз, я взрослая, понимаю и знаю, куда смотреть, и умею делать вид, что не смотрю на его подтянутую фигуру, а про его задницу я молчу. Случайно прикусываю губу, когда ловлю себя на мысли, что посмотрела, чувствую себя глупо, словно я персонаж избитых канонов, где девушка, сгорая от желания, кусает сама себя. Я лишь сжимаю губы в тонкую полоску, я не мазохистка, чтобы кусать сама себя, и не пончик, чтобы надкусить, я лишь пытаюсь остановить проскользнувший интерес к его фигуре, что соблазняет своей формой.       То, что нас привлекает, способно утянуть нас туда, откуда мы можем и не вернуться, способно заставить пожалеть за минутную слабость сопротивляться животным позывам. Оправдываемся, думая, что не готовы, потом говорим себе, что если поддаться соблазну, это приведёт к тому, что всё повторится снова: где один раз, там и другой, а потом это превратится в отношения. Словно наркоман, думаешь, что от одного раза ничего не будет, пробуешь, и тебя затягивает, поэтому, если поддаёшься соблазну, всё стягивает тебя в одну сторону: просто насладиться, как одноразовой салфеткой, и закончить на этом.       Привязанность — это то, чего не хотелось в данный период моей жизни.       Глаза у него голубые, как чистое небо, но всё портят эти нелепые и смешные усишки, того и гляди скажет: «Мискузи». Я немного поморщила носик, на котором были другие очки, сегодня коричневые. Солнце было не столь обжигающим, можно было посидеть, почитать и послушать музыку, пока Стеф играла с друзьями. Она вытянула меня с собой, на этот раз ей удалось, хоть я могла и отказаться, но я была не прочь посидеть немного на улице и понаблюдать за местными.

Робби наблюдал в своё подсматривательное устройство, он видел, как детишки играли со Спортакусом и… Кто это? Не играет, а просто сидит и отдыхает рядом! Кто эта девушка? Чем больше он присматривался к ней, тем меньше мог оторваться. Что-то происходило с Робби, и это не голод и не усталость, с таким Ленивикус встретился впервые. Что же делать с этим чувством? Злобиус не знал, но что-то подсказывало, что он хочет оставаться в её поле зрения и быть ближе, чтобы узнать, кто же она, узнать как можно больше про неё.

      Детишки и их вожатый Спартак веселились, а на приглашение присоединиться я лишь окидывала их самым медленным и незаинтересованным взглядом, предварительно снимая очки, чтобы все видели в моих глазах, что меня даже стая бешеных собак не спугнёт с места. Надев очки обратно, я продолжила читать книгу «Джейн Остин».

Спортакус не сводил взгляда с Люси, не мог успокоиться после того, как увидел её вчерашним утром. Он был растерян и вернулся к себе в дирижабль, чтобы переварить то, что с ним произошло. Он хотел быть с ней двадцать четыре часа, хотел помочь даже в мелочи, чем больше он смотрел на неё, тем сильнее он понимал, что это любовь, её имя так и держалось на его губах всю ночь. Он делал зарядку, и в его голове как наяву возникала первая встреча с Люси или, как звала её Стефани, Лу. Как рассказала потом Стефани, слово «Люси» ей было сложно выговаривать в три года, она не могла сказать букву «ю», зато «у» могла, поэтому получалось уменьшительное «Лу», так и закрепилось. Спортакус смотрел украдкой, как будто не зная, можно ли так пристально смотреть, не хотел быть навязчивым и смущать Люси. Но иногда забывал, что смотрит так часто, что дети это замечали, думая, что Спортакус хочет пригласить Люси присоединиться к их игре. Каждое движение или знак внимания, которым она его удостаивала, отдавался громким раскатом внутри героя, что готов был ловить любое движение девушки.

      Я сидела на расстеленном шезлонге под зонтом, чтение увлекло меня, и я уже не особо наблюдала за играющими детишками. Они играли, пели, танцевали, в общем, цирк на выезде, словно кто-то им батарейки «Энерджайзер» по самые гольфы накидал. Меня как-то утомила эта кипящая возле меня энергия, и ещё не покидало чувство, что за мной кто-то следит, я знала кто, почти уверена, что это Спартак, но всё же кто-то ещё, кроме него. Всё это так утомительно, что я задремала.       Разбудила меня Стеф, они закончили всё веселье, и уже вечерело. Мне было мало того дремания, да и вообще, думаю, ближайшие три дня я просижу дома, посвящу день высыпанию, расслаблению, устрою себе релаксацию, расслабляющую ванну с солью. Аромасвечи, плавающая зелёная утка-пират и музыка — всё, что мне нужно.       Активный отдых не для меня, да и вообще спорт не для меня, ну, может, кроме одной активности я бы не отказалась, да и кандидат имелся. Самые пошлые мыслишки приходят в расслабленном состоянии, настраивая своё либидо, особенно когда ты в пенной аромаванне, запах жасмина и мяты умиротворяет, а музыка оказывает влияние.       И рука от обычного поглаживания от шеи до плеч как-то спускается всё ниже, на плоский живот, делая круги, поглаживая, и потом пальцы касаются, ища ту самую точку. Концентрируясь на ощущениях и фантазиях, подбирая темп, прижимаю пальцы чуть теснее, когда чувствую ту самую сверкающую жемчужину, игнорирую уже все фантазии, лишь бы докончить и наконец-то эякулировать.       Я предпочитаю что-то не очень активное, плавное, экстрим не для меня, я любила танцы, что-то пластичное и ритмичное. Я работала в клубе гоу денсершей, там в основном была плавная музыка да ритм я могла ловить, псевдоним у меня был Дэнсер, но с этим я завязала, просто моё тело требовало спокойствия и умиротворения, как и душа.       Хоть Стеф очень хотела, чтобы я присоединилась к их веселью, я сразу объяснила, что не собираюсь активничать, максимум йогой буду заниматься, чтобы мышцы не атрофировались и тело не заплыло жирком. Поддерживать в тонусе свои тело и дух — самая главная прерогатива.

🌙 🌛 🌑 🌓 🌔 🌕

      Пижама — самая важная одежда, хотя чаще так называемая пижама бывает просто нижним бельём: трусики и спортивный лифчик телесного цвета. Надев сверху кигуруми единорога, можно было начать смотреть все мультики Диснея, давно хотела их пересмотреть. Стеф хотела присоединиться на середине «Белоснежки», но сладко уснула, посапывая, а я продолжила смотреть. Но отнести Стеф в её кровать было сложно, несмотря на то, что ей было ещё десять, мне было тяжело её поднять.       — Да уж, придётся подкачаться. Нужна помощь, — произнесла я полушёпотом, потирая ненакачанный бицепс, которого не было на руках, и тут в дверь постучали. Я сначала удивилась, а потом вспомнила: «Ах да, это же Спартак, он тут как тут, когда нужна помощь».       Мой герой…       Он был немного сконфужен, неловко зажат, вёл себя, словно мальчишка пяти лет, что влюбился, стеснительно, нерешительно смотрел на меня, не задерживал взгляд.       Спартак помог перенести Стеф в её кровать, я поблагодарила его за оказанную помощь, а потом мне вдруг захотелось узнать:       — У вас накладные усы, ведь да? Не обижайтесь, но они выглядят смешно, да и не идут вам, словно Трикси пририсовала, — девушка внимательно изучала его усы, приблизилась к Спортакусу, рассматривая повнимательнее, как будто могла убедиться сама в их ненастоящности.       Парень замер на месте, он был то ли шокирован, то ли поражён от такой незначительной близости. Он нервно проморгался и взглядом перешел от утопания глаза в глаза с девушкой на её губы. Только и смог произнести:       — О-о-о, правда? Они мне не идут? — он нервно провёл по своим усам, что походили на ус кота.       — Простите, если обидела, — девушка сделала несколько шагов назад, чтобы не быть такой бестактной, в этот момент она ощутила себя подростком, невинно пристающим к взрослому мужчине, словно она Лолита из книги Набокова.       Спартак улыбался, в глазах читалась мелкая скользящая стыдливость, из-за того, что его усы вызвали неодобрение, я сама не понимала, зачем поделилась своим мнением. Может, эти усишки были для него чем-то вроде гордости, доказательством, что он мужчина, а не мальчишка? Я совсем не хотела обижать этого парня, просто желала лучшего. «Не быть таким же, как все вокруг», — говорили королю из сказки «Новый наряд короля», что его наряд прекрасен, а в действительности он был голый.       Хотела как лучше, но вышло, возможно, хуже.       Спартак не смотрел на меня, извинился, попрощался и покинул меня, торопясь, прикрывая свои усы, и я чувствовала себя ужасно, словно я была одна из тех девчонок, которых я терпеть не могла, потому что они любили обижать всех вокруг. Это кошмар!       Раздосадованная случившимся осознанием, укоряя себя, что я самая ужасная на свете, я пошаркала на кухню не разгибающимися коленями, пряча лицо в ладонь. Наполнив стакан молоком, я продолжила экзекуцию. И вдруг увидела на подоконнике… Торт? Что? Откуда здесь торт? Не помню, чтобы у нас он был. Чудно. Я взяла его, изучая, и попыталась поскрести воспоминания, откуда и как мог он появиться, но я была слишком расстроена своим поведением, что просто поставила его в холодильник, рассеянно озираясь, закрывая окно, и, кажется, я кого-то увидела, но это не точно.

☼ ☼ ☼ ☼

      Неделя тянулась медленно, как нуга, и я почти забыла, или попыталась забыть о том, что обидела Спартака, я ведь извинилась, ну, неважно, что было — то прошло. Этот город явно на меня влиял, и всё получалось как-то неловко и чудно. Каждый день я находила торт на подоконнике, поэтому Стеф провела детективное расследование и узнала, что это был Робби.       Этот чудной персонаж, как и его наряд, был смешон. Что это за клоунада: комбинезон с жилеткой? Или штаны с завышенной талией? Хотелось рассмеяться, но я сдерживала себя, не хотелось обидеть и его.       Стеф рассказала, что Спартак не обиделся, он изменился с моим приездом. Всё ещё работающий детектив складывал все головоломки и делился тем, что узнал, или своими версиями. Чем больше Стеф рассказывала, тем сильнее хотелось уехать из Лентяево, да и вообще пожалеть, что приехала сюда, нарушив обычный климат местных жителей.       А выяснилось, что около нашего дома так и шнырял Робби, заглядывая в окна в поиске меня, и это казалось смешным. Сначала он передавался ремонтником дороги возле нашего дома, то и дело громыхал отбойным молотком, и я спасалась берушами. Потом садовником, который приводил наш сад в порядок, и таких ошиваний и переодеваний было достаточно, чтобы он наделал моих фотографий и обклеил ими всё своё логово, и это не внушало спокойствие, а, наоборот, беспокойство, но недолго, ведь я умела постоять за себя. Живя в огромных городах, так или иначе научишься самозащите, так что перекинуть оппонента через бедро было не так сложно, ну, или старые методы — удар по ноге, в пах, в кадык и добивать, пока шевелится, лёжа на земле.       И, казалось бы, на этом всё, но нет, Спартак тоже чудил, но не так по-маньячески. Во-первых, он избавился от усов, потом перестал носить свой привычный головной убор, так как я прокомментировала, когда мы со Стеф смотрели альбом с её друзьями, что ему лучше без головного убора, растрёпанная шевелюра — это красиво, и Стеф поведала это Спартаку. Я лишь била себя рукой по лбу от наивности Стеф. Всё это она рассказала, потому что он спрашивал и даже выпросил фотографию нас с ней, но Стеф любезно предложила ему отдельную, где она сфотографировала меня, и он с радостью взял и её, все же Спартак был скромен, славный парень, что уж тут таить.       Стеф симпатизировала Спартаку, это было понятно, но то, что она начнёт помогать ему, этого я никак не ожидала, вот же маленькая сводница.       Мне было не до романов, мне просто хотелось отдохнуть, но вместо этого меня вовлекали в какую-то непонятную неразбериху. Я до последнего думала, что это не то, чем кажется, что в действительности они не влюблены в меня, так себя успокаивала я.

☼ ☼ ☼ ☼ ☼

      В Лентяево была библиотека, туда я решила наведаться, чтобы удовлетворить любопытство: каких книги могло быть больше, современных авторов или классики? Конечно же, там были классические произведения, старые, очень старые книги. В библиотеку почти никто не ходил, разве что для того, чтобы посидеть в компьютере, которые тут были, так же как и какой-никакой вай-фай.       Я увлеклась изучением книг и, набрав приличный столбик литературы, пошла к ближайшему столу, чтобы начать изучать то, что выбрала. И тут кто-то столкнулся со мной, все книги разлетелись в стороны, я упала на кого-то. Этот кто-то был Робби. Что он тут делал? Ах да, преследовал меня, не отлипая ни на миллисекунду, совсем забыла об этом.       И вот лежу на этом парне с тонкой талией и узкими бёдрами и слышу, как бешено колотится его сердце. Потирая голову от столкновения, понимаю, что падение смягчило тело Робби, — он был выше меня на целую голову, или на две. Я была такого же роста, как Спартак, так что Робби был самым высоким, несмотря на то, что он периодически горбился.       Я попыталась встать, попутно отталкиваясь рукой от Робби, который словно выпал из реальности, но как только я покинула положение лежания сверху, он пришёл в себя и затараторил, выпрямляясь и возвышаясь надо мной:       — Прошу прощения! Как вы, в порядке? О, прошу простить мою неловкость, я Робби, Робби Злобный. А вы, прекрасная мадемуазель, как я слышал, Люси.       Передо мной был сам король Безделия — так он говорил про себя в дневнике Стеф, она мне и указала на этого персонажа. Самый ленивый житель Лентяево, его главная цель — всеобщее безделие.       Он был совсем в другом наряде, и причёска была другая. Первая мысль — очередной маскарад, но что-то подсказывало, что он узнал нечто от Стеф, и теперь, поменяв тот глупый прикид, он выглядит не так, как раньше.       Я молчала, не зная, что сказать этому мужчине, который раскланивался и вёл себя очень вежливо. Я вспоминала, как видела его несколько раз, случайно натыкалась взглядом. Чтобы не казаться невоспитанной, я пожала его руку, которую он протянул. Когда рукопожатие должно было закончиться, он ещё минуты три не разжимал мою руку, просто держа и смотря и на неё. А потом пришёл в себя, нехотя отпуская.       Он помог мне собрать все книги, а потом прокомментировал, что читал их и вообще часто приходит сюда, потому что здесь тихо. Слово за слово, и мы беседовали о книгах, которые оба прочли, потом он начал рассказывать о себе, попутно пытаясь узнать меня поближе. Он так на меня смотрел, что мне становилось не по себе, разглядывал до мелочей, подмечая для себя любую деталь.       Такой взгляд можно описать как влюблённый, это во-первых, и было ещё что-то маньяческое, такое ощущение, словно он пробирался ко мне в комнату, когда меня нет, ложился в мою кровать и начинал в ней валяться, зарываясь носом, вдыхая мой запах. А ещё пробирается в комнату, пока я сплю, и смотрит на меня.       Несмотря на эту так называемую бесинку в его глазах и поведении, он очень даже неплох, умён и интересен. Он стройный, высокий, у него красивые пальцы и фигура. В том облегающем костюме его талия и задница достойны внимания. Хоть у Спартака она чуть более круглая и упругая, аки глобус, на вид задница у Робби была так же привлекательна, но поменьше.       А сейчас на нём была обычная лиловая водолазка и тёмно-синие штаны. Его взъерошенные кудрявые волосы то и дело спадали на лицо. Робб вёл со мной беседу и всё приникал ближе и ближе, пытаясь сократить расстояние между нами, или искал повод прикоснуться к моей руке, как бы невзначай кладя свою на мою, держа книгу и соприкасаясь пальцами.       В этом не было ничего такого, подумаешь, пытается сидеть ближе ко мне, ну и задевает рукой мою.

♡♡♡

      Стеф стала очень грустной, или просто притворялась, чтобы я поиграла с ней в волейбол. Мы разыгрались, и так получилось, что моя подача прилетела в голову Спартака. Когда Стеф взвизгнула и побежала проверять, я, не торопясь, пошла за ней. Я была виновата в том, что отбила ему голову, приближалась, а Стеф говорила:       — О, нет, Спортакус, ты цел?! Приди в себя! Ах, кажется, он не дышит.       Вся эта ситуация была какой-то наигранной, или продуманным планом, словно Стеф всё это спланировала, но об этом я догадалась потом, ведь я правда думала, что прибила этого ярого фаната спорта, мало ли, отрикошетило ему, и теперь я стала убийцей героя.       У меня даже руки похолодели, я склонилась над этим парнишкой, кончики его волос были закручены, и лицо без усов выглядело привлекательно, и как-то одно с другим, и ещё Стеф начала…       — Кажется, он не дышит, сделай ему искусственное дыхание!       И торопит меня, и я как-то без задней мысли приблизилась, и мои губы накрыли его, получился поцелуй, а не искусственное дыхание. Словно он спящий красавец, а я принцесса, что будит его поцелуем. Всё, потому что хоть машина и заработала, но правильные координаты, что он дышит, пришли вовремя, и не пришлось зажимать ему нос, открывать рот и делать вдох.       Я прислонилась к его тёплым губам, и дрожь прошлась по всему его телу, словно разряд. Он раскрыл глаза, и я сразу так же молниеносно оторвалась от него. Он смотрел так, словно я открыла ту дверь, которую не мог он.       Стеф сразу оказалась около Спартака и запищала:       — Ах, Спортакус, ты в порядке, я думала, ты умер! Хорошо, что Люси помогла тебе прийти в себя.       А наш Паспарту был ошеломлён, словно его по голове не мячом, а мешком полыни огрели, Рассеянный с улицы Бассейной. Его рука прикоснулась к его губам, а потом он снова посмотрел на меня. Стеф помогла ему подняться и предложила пойти к нам, чтобы он пришёл в себя, вдруг у него сотрясение. Я же как можно быстрее поторопилась покинуть его поле зрения, он просто не сводил с меня взгляда.       Стеф налила ему чай и отлучилась на поиски лекарств, оставив его одного на нашей кухне, пошла за медицинским чемоданчиком, который дядя всегда носил с собой, на всякий случай, а вдруг нужно оказать первую помощь. Так Стеф отправилась за дядей, когда поняла, что ящик у него. Крикнула, чтобы я позаботилась о нашем Паспарту. Почему Паспарту? Ну, об этом вы скоро узнаете.       Я, кривя душой, охлаждала свой пыл оттого, что всё это как-то очень фонило мыльной оперой, и оттого, что я попала в эту ловушку с любовными мелодрамами. И вот я нехотя захожу, и Спартак сразу же, словно ужаленный, подпрыгивает. Не знает, что ему делать, бедолага, весь на нервах, видимо, и правда мозги у него набекрень от этого рикошета с мячом. Я приближаюсь, чтобы проверить, есть ли шишка, мои руки начинают гладить его голову.       — Я должна проверить твою голову, есть шишка, болит где-нибудь?       Продолжаю запускать пальцы в его шевелюру и не нахожу шишку, а Спартак от такой близости вообще поплыл, как кот по весне, ещё чуть-чуть и замурчит.       — Ну, вроде бы твоя голова цела, болит где-нибудь?       Я убираю руки с его головы и всматриваюсь, изучая его черты лица. Может, на лбу нет ни синяков, ни покраснений, и тут он словно оживает, наши взгляды пересекаются, он осторожно берёт мою руку в свою и говорит:       — У меня болит сердце.       От этого мучительного взгляда я словно покрылась корочкой льда. Этот проникновенный взгляд голубых глаз способен заставить сердце любой девушки биться быстрее, кроме моего. Я лишь непонимающе смотрю на него, а он кладёт мою и свою руку себе на грудь, я чувствую, как сильно колотится сердце.       — Когда я вижу тебя, моё сердце готово взорваться, а, когда ты не со мной, оно болит. Когда твои губы прикоснулись к моим, я почувствовал облегчение, словно это лекарство. Папа говорил, что рано или поздно это случится с каждым из нас, особенно с героем.       О мой глоб, он сейчас что, признаётся мне? Или просто намекает на то, что я лекарство от его тоски? Чувак, ты не по адресу, я не оказываю такие услуги. Потом он выжидает чего-то, потупляется, отпускает мою руку и, словно воспылав надеждой, глазеет на меня так, словно я должна продолжить то, что начала. «Ну прям девственник на выданье», — только и пронеслось в моей голове, хотя всё, возможно, так и есть.       «Куда ты лезешь, Паспарту? Я снежная королева, этими глазками тебе не растопить мой лёд, будь послушным, собирай слова вечность из ключей».       С минуту я смотрю на него и думаю про себя, что сейчас встану и пойду в свою комнату и не буду подавать признаков существования. И тут он, смотря на меня своими небесными глазами (ну просто океан, всё, Хьюстон, у нас проблемы), выдает:       — Прошу, сделай ещё раз, как тогда.       Он прислоняет пальцы к губам и смотрит на меня с мольбой. И я просто в один рывок хватаю его за шею, потягиваясь к нему через столик, частично ложась на него телом, и мои губы снова встречают его. Сначала он словно пытается понять, что происходит, правда ли его руки нерешительно ложатся на мои плечи. Постепенно он начинает отвечать, но неторопливо, словно боится, что я передумаю или разозлюсь. Чувствую, как всё его тело напряжено и дрожит. Чтобы успокоить его, мои руки перемещаются с шеи на затылок, потом на плечи, и вот он уже расслабляется от моих манипуляций. Я чувствую, эта дрожь утихает, а потом он уже увереннее опускает свои руки на мою спину, приобнимая, и встаёт, делая удобнее мне. Я уже просто сижу на столе, потом приобнимаю его теснее. Мои руки начали чудить и вообще назначили себе желанный курс, спускаясь на его задницу. Чёрт. Какая она упругая и мягкая, просто волейбольный мяч. Волна возбуждения пронеслась, как шальная пуля, но не только по мне, отрикошетила и на него, потому что он застонал от тесного соприкосновения с моим телом. И создалось трение, что привело к тому, что у Спартака встал. Я была так увлечена ощупыванием его тела, что как-то прощупала тот момент. А там есть, что пощупать. Хоть через эти штанцы особо и не было видно, может, носит специальные утягивающие, но как говорится, если стало колом, тебе все враги: и холод, и жара.       Наш поцелуй был ну очень долгим, почти что двадцать три минуты, словно в раю. Как из детской игры, где детишки крутят бутылочку, и тот, на кого показало горлышко, идёт с тобой в шкаф или в ванную, и там, за закрытым пространством, происходят страстные поцелуи. Ну, или неумелые и слюнявые. Да, мне тоже было десять, дети мои, и я играла в эту игру. Пять минут в раю с Ирмой Калвил, потом тринадцать минут в раю с Эди Роллсом и его братом-близнецом Коди. Да, бывает и так. Ну, а что, они сами на этом настояли, два по цене одного.       Опыт — это то, от чего не отделаешься, а со Спартаком мы уже лобызались по меркам игры рекордно.       Я услышала, как Стеф вела за собой Дядю Добродушного, и молниеносно испарилась, и, когда добралась до своей комнаты, услышала, как Спартак тоже покинул помещение через окошко. Бедолага, не нужно было мне его трогать, надо держать тела друг от друга подальше. Но тут всё равно нет гарантии, что от простого долгого поцелуя не встанет, правильно же? Тем более у него это всё было впервые, он неопытный, несмотря на то, что ему… Сколько, кстати, ему лет? Что-то около моего? Или чуть старше?.. Уф, но мы квиты, поскольку я тоже была возбуждена, и помочь себе с этим я могла сама, так сказать, протянуть себе пальцы помощи. Вибратора не было, так что надо было по старинке разрядить эти расплескавшиеся ощущения.       Спартак ведь знает, как себе помочь? Догадаестся же, ну, не может он быть настолько невинным?.. Если настолько, то я просто совращатель чистых, непорочных душ. И гореть мне ясным пламенем.