То, что происходит рано или поздно.

      Полюбив, самый разумный человек не видит больше ни одного предмета таким, каков он на самом деле…       Говорят, любовь слепа и безрассудна, сводит с ума, выбивая любую здравую мысль и рассуждение, а уж когда любовь задевает двух, приковывая к одной девушке, тут начинается война за внимание предмета обожания. Или нет. Ведь не стоит забывать, что Спортакус — супергерой, а это значит, что он добрый, и не будет войны. Может, только потасовка между ним с Робби, но всё обойдется мирным договором.       Изменения не только в поведении, но и во внешности героев пришли незамедлительно, и это очень настораживало меня, остальные же:       — Ой, тебе так идёт этот новый стиль! — и так далее, и тому подобное касаемо двух главных персонажей этого городка. Спартак надевал свой костюм бело-синего цвета, когда брался за работу спасения, не носил головной убор и не отращивал больше усишки.       Робби тоже стал выглядеть иначе: куда-то исчез его средний большой выпирающий подбородок, и прическа другая: эти чёрные волосы, что на кончиках были завиты в колечки , кудряшки чёрных локонов.       Как оказалось, Спартак никакой не брюнет, а самый настоящий блондин, и всё это время он подкрашивал свои брови и виски, пряча под шапкой свою золотую шевелюру. Теперь уж, конечно, можно сказать, он серьезно увлёкся, создавая образ героя. Но всё же эти усишки больше напоминали или извращенца, или мультяшного злодея. То, что было теперь, шло ему лучше, делало его ещё привлекательнее.       «Любовь по правилам и без».

♡♡♡ ♡♡♡ ♡♡♡

       Любить — значит испытывать наслаждение, когда ты видишь, осязаешь, ощущаешь всеми органами чувств на как можно более близком расстоянии существо, которое ты любишь и которое любит тебя.       Чувствовать напор и тёплые руки на своих оголённых плечах, влажные поцелуи, что неумело скользят, покрывая моё лицо, было смешно и как-то неуютно ото всего этого.       Робб завалился в дом, пока никого не было. Стефф играла на улице с друзьями, дядя был в мэрии, я была одна дома, а потом нагрянул Робб, настойчиво звоня и стуча в дверь. Он не собирался прекращать стучать и звонить, знал, что я была дома. У меня сдали нервы, и я, психуя, выбежала из ванны. На мне были пижамные штаны и майка на тонких бретельках.       Не успела я открыть дверь, а точнее повернуть на ней щеколду, как она сама распахнулась, чуть ли не снося меня при этом. Я смотрела на него с удивлением и лёгким шоком. Он, словно бес, ворвался, закрыл за собой дверь, я же в эти минуты отходила назад. Эта ситуация была безумной и слишком уж… Ну, скажем, пугающей. С моих коротких волос стекала вода, я только их помыла, даже не успела толком вытереть. Капли стекали по моей шее, укатываясь и пропитывая одежду, заставляя её прилипать к телу.       Я, пребывая в некоем шоке от такого появления Робби, хлопала ресницами и почёсывала голову, попутно ероша волосы, чтобы они быстрее высохли. Рука намокла и с неё начала капать вода, прочерчивая мокрые следы от пальцев до локтя.       Не успела я произнести слова, которые, по логике, должны были быть произнесены, — что-то из разряда «Какого чёрта, Робб? Что тебе надо?» — как появились раздражение и злость, поскольку, ну, не во время он, и что за доставучий прилипала. Надоеда эдакий…

Робби стал свидетелем сцены, когда Лу поцеловала Спортакуса, и с того дня ему не было покоя, ведь его она не целовала! Он сгорал от злости на героя потому, что у него получилось получить поцелуй от Люси. Робби ненавидел Спортакуса из-за того, что тоже любил девушку, он хотел, чтобы она была только его. В нём разгоралось нетерпение и желание заполучить поцелуй Люси. Несмотря ни на что, урвать хоть часть той сладости, что таят её губы. Он подумывал тоже притвориться, что он без сознания, но на такой обман и подлость не хотел идти. Робби словил себя на мысли: «Не обманывать»? Он хотел быть честен с Люси. И так отчаянно хотел приблизиться к ней… Ощутить близость своего тела с её, как тогда, в библиотеке, когда она упала на него. Робб много думал о том моменте. Ему снилось это, он ощущал её вес на себе; находиться в её объятиях было самым приятным из того, что он любил: слаще, чем тортики, лучше, чем сон. Он бы хотел быть её подушкой. Настолько отчаянно он хотел оказаться рядом, что просто не мог вынести. Хотел видеть её прямо сейчас. И он сделает всё и пойдет на всё, чтобы хотя бы дышать одним с ней воздухом! На смену приоритетов ему уже было плевать. Та цель, которая у него была, стала самой важной. Он нашёл нечто гораздо лучшее и желанное. А Спортакус остался его противником, и его ненависть выросла многократно к Голубому Эльфу.

      Руки Робби накрыли мою голову, помогая мне избавиться от влаги, ероша мокрые волосы, словно я собака, что не может встряхнуться, и сам же становился мокрым. Эта ситуация была для меня забавной, и я начала смеяться, в протесте пытаясь убрать его руки со своей головы.       — Робб, перестань! Ха-хах.       Мне удалось убрать его руки, и он перенёс их на мои плечи, а потом его лицо приблизилось, и он начал целовать моё лицо, приговаривая, что это нечестно, только он заслуживает моего поцелуя и т.д. Ревность?       Я продолжала смеяться от его прикосновений. Вот же большой ребёнок, такой смешной, даже когда пытается быть серьёзным, такой милый и забавный.       Кое-как остановила эту нелепую ревность большого ребёнка, отстраняясь от Робби и кидая в него полотенце, что лежало на кухне, я серьёзно сказала, погрозя пальцем:       — Всё, хватит! Успокойся, ты же взрослый парень, держи себя в руках. И вытрись, ты тоже теперь мокрый, не хватало ещё заболеть.       Недовольно фыркая и причитая, я удалилась в ванную за полотенцем для себя, чтобы дополнительно вытереться, хоть большую часть влаги впитал в себя Робби.       Он не отставал, шёл за мной, как привязанный. На его лице было расстройство и недовольство, он вытирался и не сводил своих глаз с меня. Этот настойчивый и жалостливый взгляд, губы, искривлённые в антиулыбке, грустный смайлик. Не выдержав эту рожицу, которую я наблюдала в отражении зеркала в ванной, я разворачиваюсь и подхожу ближе, встаю на носочки, хватаю его за щёчку и щипаю.       — Ну же, Робби, перестань дуться. Ты чего такой смурной?       Он бросил полотенце и положил свою руку на мою, чтобы я перестала щипать его за щёку, а потом он пробубнил, смотря на меня с колкостью обиды ребёнка, которому не досталась конфетка:       — Не нужно было целовать этого прыгуна.       Я напряглась, переспрашивая, поскольку не поняла, что он сказал:       — Что?       Его руки поменяли положение, и теперь он держал мою руку в своей, а другой дотронулся до моего подбородка и сказал уже понятно:       — Почему ты поцеловала этого глупого прыгунчика? Чем я хуже него? Я тоже мог упасть и потерять сознание, — спрашивал он с укором, и в его глазах вдруг заблестели слёзы.       Такого я ну ни как не ожидала. Чем дальше, тем больше шока, так скоро у меня будет седина. В этот момент моё сердце просто сжалось, не могу вынести слёзы особенно взрослого мужчины. Он выглядел очень хорошо, его голубые глаза… Нет, у них не одинаково голубые: у Спартака были чистые, ярко-голубые, а у Робби — цвета тучи, что прольёт дождь, темнее, но тоже голубоватые, темнее на тон. И эти чёрные кудряшки, губы, что сжимались, сдерживая рыдания… Он ещё больше сгорбился, его лоб уже прислонялся к моему плечу, а руки обнимали меня. Большой ребёнок, с которым происходило то, что он пытался понять, но он умный, так что недолго осталось ждать, чтобы он разобрался в себе и в своих чувствах, всё, что могу я, — это лишь довести до той точки.       — Пожалуйста, перестань плакать. Что ты хочешь, чтобы я сделала?       Он вдруг замер, нехотя отлипая от объятий и столь тесного контакта его кожи с моей. Коварный хитрец, всегда искал возможность оказаться со мной в тесном контакте, я уже просекла, что он не такой уж стеснительный, наглость — второе счастье, но она не переходил в грубость, он был наглым, по-детски забавным, словно так и должно быть. Смешной.       В его глазах загорелся огонёк надежды, а я мысленно поняла, чего он хочет. Попрошайка. Ловлю себя на мысли, что это ведь не из жалости? Так же? Если да, то что потом? Сначала поцелуй, затем петтинг и… Это нехорошо, если это всё из жалости. Если бы он мне не нравился совсем, я бы ни за что не пошла на это, так ведь я всегда была честна с собой и со своим телом.       Он нервно сглатывает и смотрит, изучая моё лицо, задерживает взгляд на моих губах, потом опять внимательно смотрит мне в глаза, и кажется, что он дрожит от нетерпения, облизывая губы в ожидании чего-то, в чём все же он не был уверен. Состоится ли то, чего он так хотел?       Нервно он то сжимает и разжимает свои губы, то, смачивая их кончиком языка, снова пытается сделать их сухими. Я неторопливо приближаюсь, он же словно окаменел.       Я притягиваю его к себе, и он поддаётся на мою манипуляцию, я тяну его за тёмно-синюю кофту на себя, и он приближается. Мои губы встречают его, такие горячие от нервов, что стали слегка красными, словно в лихорадке. Сначала он замер, но, когда мои губы стали вжиматься в его, он стал запоминать, как это, и, копируя, стал делать так же.       Такая лёгкость и, казалось бы, невинность медленно перерастала в нечто другое, словно снежный ком. Его изучение моих губ, соприкосновения двух параллелей, что уже были слышны причмокивания и видно желание, чтобы это не заканчивалось.       Его руки уже обвили меня, прижимая к себе. Каков нахал! Но очень пылко, настолько, что всё моё тело, подобно карамели, плавилось от жара, растворяясь в ощущениях поцелуя, трения, сжимания губ.       У меня кружилась голова от этих, казалось бы, таких невинных, горячих поцелуев, что не хотели прерываться. Последовал мой тяжёлый вздох, и мой разум почти что отключился, глаза были закрыты и от сладких поцелуев Робби. Запах конфет, вкус торта, ванили, шоколада… Если бы я была диабетиком, у меня бы уже был инсулиновый шок.       Его нежность, с которой он целовал меня, беря всё управление на себя, ведя в этом милом танце… Так опьянил его первый поцелуй. Откуда я могла знать, что первый? Ну, тут вы и сами уже, возможно, догадались.       Робби всему быстро учился, умник.

☼ ☼ ☼ ☼ ☼ ☼ ☼

      Я уже не могу вообще соображать. Эти двое сбили меня с толку. Сначала ничего не предвещало беды, но Стеф приложила свои «а знаете», «а вот так», «и ещё она сказала», «и ещё она то и это», всем всё выложила. Стеф с собой в разведку брать нельзя, всё всем расскажет, даже пытать не надо.       И теперь у меня море проблем, всё так спонтанно и глупо, а прошёл всего лишь месяц. Лето заканчивалось, а проблем не становилось меньше.       Стеф решила остаться в Лентяево, а я подумывала уехать, но всё это как-то откладывалось, всё больше и больше, словно я сходила с ума, попала в Бермудский треугольник, в котором время несущественно и не имеет власти, и один день мог быть как целый год. Да и вообще всё вокруг стало каким-то другим, словно сменились приоритеты, и даже не знаю, хорошо это или плохо. Слишком много всего, я будто между двух огней.

♡♡♡ ♡♡♡ ♡♡♡ ♡♡♡

      Любовь, недостаток…       Недостаток заключается в отсутствии этой любви.       Вернуться в Лос-Анджелес… Чтобы собрать часть своих вещей, хоть можно было попросить своих друзей, но я решила сама упаковать и отправить ту часть, без которой я могла прожить, и так я предпочитаю убирать за собой, особенно свои следы, словно меня и не было здесь.       Осталось два часа до моего отбытия. Я смотрела на свою бывшую убранную комнату. В ней не было ничего, только пустые полки, шкаф, двуспальная кровать, постеленная чистые салатовые простыни, и лавандовое одеяло на ней, свежее. Оно было постелено моей бывшей сожительницей, она думала, я останусь на ночь и уеду завтра, но я справилась и за час — не так много было здесь моих вещей.       Последний раз, когда я общалась со Стеф, я сказала, что собираюсь в Лос-Анжелес. Я решила больше ничего не говорить, ну, кроме того, она не знала, что я соберу вещи и подамся, куда только захочу, — больше мелкой шпионке я не доверяла после того, как она выдала меня с потрохами всем и вся, рассказывая, что я сказала или подумала вслух. Одни беды от этих непосредственных детишек, наивных и простых, как пара кросс для бега.       Я лежала перед работающим телеком, там шла передача «В мире животных» и показывали, как ест акула. От увлекательности переключила на музыкальный канал и пошла на кухню делать кофе, чтобы взбодриться, и тут в дверь позвонили. Я задумалась: моей соседки не будет ещё три дня, у неё роман с ди-джеем, так что она вся в любви, и по этой причине по квартире почти в каждом столике или на нём лежали презервативы. Она была за защищённую любовь и любила цитировать Марлу Сингер из «Бойцового клуба», что презерватив — это как хрустальная туфелька современной реалии: одноразового свойства, чтобы потанцевать горизонтально.       За позицию защищённого соития я её уважала, у меня вообще стояла спираль, качественно поставленная доктором Делчем, лучшим в этой среде, хоть существует ещё бесчисленное количество мер осторожности. Лучше перестраховываться, чтобы потом не было нежелательных беременностей.       Я открыла дверь, даже не посмотрев в глазок. Хотелось сразу с порога сказать: «Флоры нет и не будет ещё три дня». Но этот текст так и застрял в горле, и ещё мысленно: «Розовая, будь ты здорова и не болей…» Догадайтесь, кто стоял на пороге? Такой блондин с кучеряшками на кончиках волос, с любимым оттенком даже повседневной одежды, синие штаны, белая рубашка синий пиджак. Передо мной стоял Спартак весь при параде, ну истинный джентльмен, хоть сейчас на какое-нибудь солидное мероприятие. Он сверкал своей белоснежной улыбкой, а мой шок в глазах заставил его оробеть на минуту.       Спартак опустил свои глаза, пытаясь собраться, делая вздох, словно тренировался. Я медленно отмираю от осознания, что всё, приехали. Теперь это уже не шутки, да и я сама помогла этой горе осыпаться. Я тряхнула головой, попыталась улыбнуться как можно приветливее и думать о чём-то, пытаясь себя успокоить, что, может, это не то, что я думаю. Всё можно объяснить, он меня не преследует, просто мой мозг пытался придумать все варианты развития, при которых я не главная причина его появления. Может, он знает мою соседку, или он её новый сосед, в общем, все версии, на которые был способен спроектировать мой разум за три минуты моего шока.       — О, привет, какими судьбами?       Он смотрел на меня, ярко улыбаясь, и ещё более радостно, когда мой шок, что он увидел, прошёл как по волшебству.       — Здравствуй, Люси, я э-эм-м-м… — он вздохнул, на его лице явно было волнение, но чистые глаза продолжали смотреть на меня и не собирались снова опускаться. Он сделал нерешительный шаг ко мне навстречу, а потом опять шаг назад.       Нерешительность для Спартака уже была характерна в моём восприятии, и это радовало на минутку мой рассудок, словно злая реалия показала жуткую картину, где этот персонаж был бы уверенным и понимал, как и что делать, и если я его первая любовь, то тут совсем безрадостные перспективы — меня бы ждал подвал и все дела, ну, или цепи в его дирижабле (в золотом бикини). Ещё страшнее…       Этот невинный, наивный взгляд… Как устоять перед таким милашкой? Гладкое лицо, эти волосы, что были зачёсаны чуть вправо, но кончики кудрей так и норовили, подобно пружине, снова вернуться на середину и торчать, словно из робота болты.       Теперь я тяжело вдыхаю, а правило ведь было просто: закрыть дверь. Сказать, что ошибся дверью? Нет, тогда бы я его обидела. Не люблю обижать людей, тем более таких хороших, как он. Или посмотреть в глазок, узнать, кто это, понять, что он, и притвориться, что никого нет? Ну, тогда он мог застрять здесь. Вдруг он бы ждал, пока хоть кто-то не придёт, словно верный пёс, сидел и ждал бы. Тогда пришлось бы вылезать через балкон и по лестнице вниз, здесь прекрасный пожарный выход.       Убегать не вариант, а бегать всегда слишком утомительно.       Я отхожу в сторону и приглашаю жестом руки. Заходите, люди добрые, хоть мы вас и не ждали. Он с минуту мнётся с ноги на ногу перед входом и, видя мой усталый взгляд, робко, но уже увереннее заходит, я же, тяжело моргая, закрываю дверь, а потом пытаюсь натянуть вежливость на себя и выглядеть радушно. Поворачиваюсь.       — Ну, какими судьбами ты тут? Я думала, ты герой Лентяево, разве нет?       Он сосредоточенно смотрит на меня, слушая, но его глаза… В них то, что заставляет меня одновременно напрячься и… растаять? Нет, не так, как бы объяснить… Эти глазки смотрят так доверчиво и влюблённо, с надеждой и верой, что ты его не обидишь. Он сделает всё, о чём только ты не попросишь, и это и ранит, и умиляет. Тяжело…       — О, я… Ну, да, я живу там как бы, но я… Э-эм-м-м…       Я еле удерживаю себя, чтобы не закатить глаза. Ну, тут можно его понять, особенно после того, что я устроила: прижималась к нему, потом облапала этого бедолагу, нарушила его земное равновесие, и теперь он просто не знает или не может подобрать слов. Ох, мне будет очень тяжело с ним. Тут надо не растеряться и предложить присесть, чтобы он собрался и сказал то, что хочет, расставим всё по своим местам и разбежимся.       Я пошла на кухню, он за мной следом, словно тень. Зайдя на кухню, я поставила чайник и повернулась к нему.       — Присаживайся.       Он послушно сел на предложенное место, я мило улыбнулась, а в груди будто камень болезненно сдавливался.       Я беру в руки кружку, ставлю на столешницу, открываю ящик, там кофе и чай, затем смотрю на своего гостя.       — Чай или кофе? — спрашиваю я. В ответ он вертит головой, а я киваю, шутя добавляя напоследок. — Потанцуем? — как прикол, полушёпотом, привычка так говорить закрепилась у меня благодаря подруге, с которой я жила в колледже и которая порой менялась, например, чаще она говорила: «Чай? Кофе? Потанцуем, потусуем?» или «Чай или кофе? А может, меня?»       Спартак расслышал последнее и вдруг резко вскочил, взял меня за руку, другой — за спину, готовый кружить меня. Я засмеялась, отстранившись, и уточнила:       — О, нет, Спартак, я пошутила, просто так говорится. Привычка, ну, знаешь?       Спартак выглядел словно молнией шарахнутый, такой милый до безобразия и наивный, что просто беда.       Чайник засвистел, и я подошла, чтобы его выключить, а Спартак выглядел, как нашкодивший щенок. Я облокотилась бедром о кухонную тумбу и, скрестив руки на груди, проговорила:       — Ну и что же тебя привело сюда? Ты хотел со мной поговорить? — уверенно спрашиваю я.       Глядя на него понимаю, что я, и вправду, уеду уже не через час. Смотрю на часы на стене, опять вздыхаю, сажусь на стул и смотрю на него, ожидая, что же он мне будет рассказывать.       Он стоял там же и, собравшись, сел рядом, а я смотрела то на часы, то на него. Подняв указательный палец, я хотела было сказать что-то, но он вдруг взял своё волнение в кулак и начал говорить:       — Там, где тебя нет, мне тяжело… И больно понимать, что тебя нет. Я не находил себе места, когда ты уехала, дело в том, что я в…       На этом я подскочила так резко, что у меня аж в глазах потемнело, и затараторила:       — Слушай, думаю, тебе пора, я кое-куда собираюсь, и я тут больше не живу, так что давай как-нибудь потом, хорошо? Я понимаю, это всё далось тебе тяжело, но знаешь, может, тебе кажется? Ну, или это пройдёт, вот увидишь. Чем меньше думаешь про это, тем… — я говорила, не давая ему вставить ни единого слова и подталкивая его к выходу, но он вдруг понял, что я собираюсь от него отделаться или не хочу слышать это слово, и перехватил мои руки, словно в танго. Наклон, и в этот момент у меня было только одно в голове: «Что за чёрт? Что за танго?»       В таком положении он стал говорить:       — Я тебя…       Мои руки зажали его рот, а мысленно я пищала: «Нет, пожалуйста, не надо говорить того, о чём потом пожалеешь, или пожалею я! Эти слова никогда не приводят ни к чему хорошему!»       Выскользнуть из объятий Спартака было немного… Как бы это сказать… Неловко? Нет, не так, скорее, неуместны эти танцульки и нагибания меня, негибкой. Йогой я давно не занималась, максимум могу позу лотоса, и, моя любимая, она жива… Или труп, не шевелится уже двадцать четыре часа.       Мало было ему меня прогнуть в мостик, так ещё и решил прибить меня своим признанием. Вот же хам! Ну что за глупости в середине дня да и без обеда? Он что, романтические клише из фильмов брал?       Надо расставить всё на свои места и дать ему понять, что между нами ничего не может быть. Да, он в меру горяч, и если бы я была в настроении, то уделила ему пару особых занятий, не отказалась бы продолжить изучение его подтянутого, накачанного в меру тела. Я всё ещё помню все его выпуклости, которые тогда почувствовала, уф. Так, собрались, не вспоминать, нет, нет… Чёрт, ну супер, я возбуждена, надо остыть, но сейчас не могу отлучиться в ванную.       Самое главное — он не отпускал мою руку, когда я вывернулась из его поддержки и пламенных речей его признания. Его руки, что вцепились в мою душу и не собирались отпускать, ещё и глазки такие, ну просто так и читалось: «Скажи мне, что сделать, и я сделаю, помогу тебе, скажи мне, скажи». Ох, уж этот герой, беспокойный тип. От такого спасателя не отделаешься.       Спасатель, от которого не спасёшься.       Я приложила фигову тучу усилий, чтобы убрать его руки от меня, причитая, что со мной всё хорошо, что просто вспомнила кое-что. Тяжёлый вздох. Вижу всё ещё обеспокоенное лицо Спартака… Так, спокойно, без нервов и возбуждения, нам не нужна повторная сцена того момента, так что надо придумывать план. Теперь я беру его за руку, или всё же стоит не делать этого, а попросить сесть и просто поговорить, да?       И что-то пошло не так, конечно, всё как-то резко закончилось тем, что я восседала на нём и потом лишила его одежды и девственности, а начиналось всё так спокойно, рассудительно, я почти поверила в свою победу, а потом я накинулась на него, как Лжевеган, что страстно любит мясо, и это блюдо было просто высший класс.       Оседлала этого невинного парня, и это было ужасно умилительно: все его слёзы и всхлипы, все эти милые словечки. А потом он уже был поуверенней, и это мероприятие затянулось. Я думала, что я его напугала до нервной икоты и он со слезами соберёт свои вещички и умотает, роняя горькие слёзы, со словами, что теперь его такого ни одна приличная девушка в мужья не возьмёт. Но он быстро втянулся в мои правила, скажем, так я ещё никогда смертельно не уставала. У него много энергии, надо было его сначала измотать, заставить прокопать большой каньон, а уж потом собрать остатки его энергии.       Мы использовали большую часть контрацептивов, ну, бережёного берегу да вечно забываю о своей внутренней спирали, а тут на каждом углу защита, так и натыкаешься глазами, рука, по привычке, потянулась.       Можно ли сказать, что я импульсивна? Может быть, но не точно, я сама себя иногда не понимаю.       Я пыталась с ним поговорить, объяснить, что нам лучше не пересекаться больше, но, как я уже сказала, всё пошло не так. Можно было бы списать всё на гормоны и моё возбуждение плюс алкоголь, но я была трезва, лёгкие нотки возбуждения ещё блуждали внизу живота, пульс стучал, как бешеный. Он так на меня смотрел во все глаза, эти чистые и красивые глаза, словно гипнозом, тянули и было бессмысленно трепыхаться: чем больше ты сопротивляешься, тем крепче чувствуешь удушье.       Наш разговор зашёл в тупик, и он сделал отчаянный, но всё же стремительный шаг. Я чувствовала его дрожь и смущение, его губы накрыли мои, и я будто вспомнила тот случай, когда я поцеловала его, а потом глаза, наполненные слезами, Робби… Меня окатило холодом, таким резким, и вместе с тем жаром, нет, нет, я никому не изменяю. Я и Робб… Между нами ничего нет, да, я поцеловала его, а после — он меня… Всё так запутанно, но итог один: я ни с кем не встречаюсь, я свободна и могу делать всё, что захочу.       И за решимостью Спортакуса пришёл ответ, всё как-то плавно и стремительно. Я воспользовалась им, чтобы откинуть чувство вины? Нет, это смешно, я не виновата в том, что рассудительна. Нет, скорее всего, я нерешительна, я знаю, что Робби и Спортакус, они в меня в… Нет, они испытывают ко мне симпатию, влечение, о боги, да что угодно. Факт: я не готова быть чьей-либо девушкой и вступать в отношения.       Это напряжение давило, и выход нашёлся сам собой.       Вот он целует меня, краткий миг его смелости передо мной, и дрожь в его пальцах, его губы, которые уже отстранились. И вот он поднимает свои небесные глазки на меня и дрожит в ожидании. Разумнее было бы попросить его уйти и не возвращаться, но его поведение так и взывало к себе, хотелось успокоить его, дать понять, что всё хорошо, поэтому я просто так погладила его вьющуюся шевелюру.       И всё, на этом моя песенка спета.       Один поцелуй, за ним моё подтверждение, что всё хорошо, потом ещё поцелуй и ещё, затем объятия, и всё так естественно, всё было так просто, одни поцелуи и объятия, которые превращались в горячие. Напряжение нарастало и сводило в эйфорию, и не успела я опомниться, как уже восседала на его бёдрах, лишая его одежды и вслушиваясь в его придыхания и стоны.