Take this lonely heart

yeah, sometimes the pain is like an earthquake but you gotta dance, dance, dance

Лучшее в школьных коридорах — это подоконники, особенно угловые, особенно зимой и ближе к вечеру, и толпа проходит мимо, оставляя только обрывки невольно обронённых разговоров, а ты остаёшься непричастен и вне, как будто некуда спешить, как будто поток никогда не подхватит и не унесёт, и ты огорожен, и ты защищён, совсем один в своей уютной изоляции. Или почти один. — Это что, меня теперь из школы выгонят? — Ах если бы. Яку думает мимолётно — до чего же удобно им сидится. Точнее, сидится только ему — болтает одной ногой, а второй согнутой забрался на подоконник (пройдёт кто-то мимо учителей — тут же поднимет крик), а Лев устроился между коленей и навалился спиной, вертит головой и ударяет суетливой макушкой Яку по подбородку. И вот бы взбеситься, вот бы наорать и прогнать искать себе своё отдельное место, но зачем, но кому оно надо, ну удобно же, ну что за дурак. — Не переживай, — Яку хлопает утешающе по плечу, задерживает руку, вжимается пальцами — случается как-то само собой. — У меня с этим учителем тоже проблемы были. — О, а почему? — Лев резко оборачивается, но Яку успевает увернуться от очередного случайного удара. — Потому что я дерзкий. — Я тоже дерзкий, получается? — Нет, Лев, ты тупой. Лев хмурится и выпячивает губу. — Я не тупо-о-ой. — У тебя субординация отвалилась, Лев, найди и пришей обратно. — Не надо, я вполне уважительно отношусь к старшим, просто если старшие не правы, я им об этом скажу прямо. Ты погляди-ка, понял что ли слово «субординация»? Чем ещё сегодня удивишь меня, чудище? — Ты постоянно грозишься Ямамото, что отберёшь у него звание аса, — Яку усмехается, вспоминая вечные стычки на тренировках, — и это только один пример твоего бесстрашия, граничащего со слабоумием. — Я бросаю ему вызов. — Мозг ты свой где-то бросил. — Твои слова не обижают меня. — А должны, Лев, должны обижать. — И если бы меня выгнали из школы, ты бы скучал по мне и печалился. — Да я бы от радости сальто выкручивал по коридорам каждую перемену. — Но потом ты бы сел на подоконник отдышаться, сидел бы совсем один и всё равно бы заскучал. — Ой херню несёшь. Это вообще всё херня, привязанности и нежелание отпускать — херня-херня-херня, и катись ты куда хочешь, Хайба-пошёл-ты-в-жопу-Лев, катись подальше, возвращайся в страну своих предков и закопайся в сугроб, и неважно, что так не хочется, чтобы прозвенел звонок и вынудил разойтись по разным кабинетам, не твоё вообще это дело, бессовестный. — Яку-са-а-ан, — это идиотское растягивание гласных должно раздражать, но почему-то нет. — Вот видишь, я даже уважительно к тебе обращаюсь, я молодец. — Твоё «сан» так и сквозит наглостью и непослушанием. — Это ты уже выдумываешь что-то. — Ты хитрый сопляк, и я ещё разберусь с тобой. — Ты кстати рад, что мы вместе празднуем новый год? Фу нет, глаза бы мои вас всех не видели, придурков отбитых. — Отвратительная затея, — Яку для убедительности кривится. — У тебя были другие планы? — Да, обожраться и впасть в кому после полуночи. — Ну так мы обожрёмся и впадём вместе. — Не хочу вас, свиней, в моей коме. — У тебя нет выбора. И правда. Как и нет выбора, когда засмотрелся на непозволительное долго, когда понравилось прижиматься и не захотелось огрызнуться или броситься ядовитой репликой, нет выбора, когда не по годам уставший и вымерший, но вдруг захотелось визжать придурком и бегать между партами, и как же непростительно не беречь образ угрюмого ворчуна, портя его вот такими совместными посиделками на подоконнике, и что же ты творишь, Яку Мориске, что же ты творишь. В последнее время слишком много спутанного-противоречивого-надламывающего, и страшно в этом разбираться, и Яку лишь беспомощно и обиженно пинает Льва коленкой в бок. Не помогает. — Ну я же даже ничего не сделал, — Льву не больно нисколько, и даже возмущается он лениво. — А я заранее, — угрюмый образ и так расходится трещинами, а Яку ещё и сам поддевает и выковыривает осколки — склоняет устало голову на маячащую под носом макушку, и рука перекидывается Льву на плечо, болтается и цепляет пальцами галстук. Лев не теряется и устраивает локоть у Яку на колене, и так сразу правильно, будто подошли друг другу пазлами и срослись, и надо же было глупить и не попробовать вот так раньше. До чего же уютно сидится — спасите. — Всё-таки это был хороший год, — Лев снова изворачивается, чтобы заглянуть в глаза. — А знаешь, почему, Яку-сан? — Удиви меня. — Потому что я пришёл! Яку смотрит удивлённо, и нечем даже возразить. Лев ворвался в жизнь Яку так, будто только его в ней и ждали, и это наглость неслыханная, и было гораздо проще, когда просто хотелось пинаться, а теперь хочется ещё и игриво щипать за бок, икая от смеха, и невзначай гладить по голове, и это такое всё дурное и катастрофичное, и Яку думал, что никогда так не вляпается, но зачем-то получилось. Лев — это одновременно “что это такое уберите от меня унесите прочь” и “куда вы это унесли скажите немедленно я пойду туда лягу и уткнусь в это навсегда”. «Чудесно, пристрелите меня», — мысленно просит Яку, обречённо улыбается и треплет пепельную макушку. — Ой. — Уходи домой, Лев, я не хочу идти с тобой в новый год. На крыльце уже слышатся приближающиеся шаги, и Лев наспех поднимает метровую скульптуру снеговичка, которую только что с грохотом снёс. Суетливо наматывает на снеговичка гирлянду и встаёт за Яку, всеми силами пытаясь не выдавать испуг. Входная дверь распахивается, и на пороге появляется настороженный Куроо. — Мне показалось, или что-то падало сейчас? — Куроо с подозрением прищуривается, и по прихожей за его спиной колесом прокатывается Бокуто. — Да это Лев с крыльца падал, — отмазывает Льва Яку. — Тогда ладно. — С новым годом. — С новым годом. Хохот Бокуто слышен в прихожей, и уйти домой хочется уже сейчас. Лев разувается стихийно — размахивая ногами и спотыкаясь о чужую обувь, не глядя кидает на крючок куртку и ускакивает на доносящееся из гостиной веселье. Наспех повешенная куртка тут же падает, и Яку с шипением её подбирает и наводит порядок. — Повесил бы его самого на крючке этом. — Я кстати пожалел уже, что всех вас к себе позвал, — признаётся Куроо, приваливаясь плечом к стене. — Это ты пожалел, когда Льва увидел, да? — Нет, я вообще про идею праздновать у меня — у себя дома я не могу беситься, а должен следить, чтобы не бесились остальные. — Ха, так тебе и надо, поздравляю, — усмехается Яку и тыкает Куроо локтем. — Хоть раз побудешь на моём месте. Гостиная встречает не такой уж и катастрофой — всего лишь грохочет музыка, всего лишь Бокуто примеряет на себя фиолетовый блестящий парик. Акааши с дивана машет рукой и отпивает из бокала. Кенма в очках виртуальной реальности размахивает джойстиками в руках, приседает и вертится по сторонам, управляя игрой. — Что это такое классное, расскажите мне! — почти визжит Лев, с восторгом наблюдая на экране калейдоскоп световых эффектов. Кенма доигрывает уровень и поднимает очки на лоб, чтобы передохнуть. — Играет трек, а ты под него мечами разрезаешь летящие в тебя ноты, — Кенма встряхивает джойстиком, показывая на экране движение меча. — Стрелочки на нотах показывают, в какие стороны тебе делать взмахи мечами. Залипнешь надолго — если не выдохнешься, конечно. — Я хочу играть в это всю ночь! — орёт Лев в потолок. — Я тоже! — воодушевлённо подхватывает Бокуто, встряхнув париком. — Нам придётся драться, Бокуто-сан! — Раз нет выбора, то я согласен! — Они тебе дом разнесут, ты в курсе? — беспокоится Яку. — Я знал, на что шёл, — вздыхает Куроо и с печальным видом бредёт на кухню. Яку идёт за ним — он как бабушка, которая сто раз спросит, всё ли у внуков в порядке, и ни разу не поверит. Но у Куроо вроде всё под контролем: новогодний стол почти готов, поблизости никаких признаков пожара или потопа, и только сейчас глаза примечают на Куроо умилительный фартучек с весёлыми котятами-поварятами в колпачках. Яку даже улыбается — с хозяйственного Куроо ему трогательно почти до слёз. — Так а чего не вынесешь еду всю в комнату? — Чтобы сожрали всё до прихода дорогих гостей? — Куроо нервно распаковывает набор разноцветных салфеток. — Так я пришёл уже. — Я не про тебя. — Охренел, — Яку наклоняется к плите и заглядывает в загадочно бурлящую кастрюлю. — Тебе помочь с чем-нибудь надо? — Не надо, мам, я сам. Яку возвращается в звенящую смехом и музыкой комнату, но остаётся на пороге, наблюдая в стороне, и не хочется веселиться, хочется бесцельно слоняться по чужому дому, потому что внутренняя опустошённость, оказывается, имеет вес, умеет наваливаться и мечтает проломить грудную клетку, и ей так плевать, что календари орут о каком-то там тридцать первом, плевать ей на считанные часы до полуночи, от которой каждый год наивно ждут каких-то чудес. Куроо всё-таки начинает перетаскивать еду в комнату — всё равно все втихаря бегают подъедать на кухню. Бокуто всё ещё не подпускает Льва к видеоигре, велит стоять рядом, наблюдать и учиться. Лев слушается, хоть и обиженно ноет, и Яку почему-то хочет взъерошить ему волосы. — Удивительно, что виар в твоём доме, а не у Кенмы, — Яку окликает Куроо, увлечённо раскладывающего по столу салфетки. — Ну у Кенмы же должен быть какой-то повод приходить к Куроо в гости, — Акааши вдруг хитро хрюкает. Куроо резко оборачивается, чтобы посмотреть крайне строго и негодующе, на что Акааши ухмыляется и салютует бокалом. — Бокуто! — зовёт Куроо возмущённым тоном. — Твой негодяй опять ведёт себя невоспитанно! — Покажи! — дёргается Бокуто, срывает с себя очки и подскакивает к дивану, наклоняется к Акааши и чмокает его в нос. У Куроо лицо рвётся между недовольной гримасой и умиляющейся улыбкой, но его отвлекает звонящий телефон. — Вот чучундры две, потерялись всё-таки? — цокает он на экран и отвечает на звонок. — Алло, мне идти вас спасать? Куроо уходит с телефоном в коридор, Бокуто вновь отвоёвывает очередь играть и на время выпадает из реальности, Кенма с Акааши давят смешки над каким-то видеороликом, а Яку утаскивает со стола третью подряд крабовую палочку. В прихожей творится какой-то шум, но Яку некогда вслушиваться, потому что срочно нужно поразмышлять о том, какого чёрта Лев во всей комнате не нашёл себе свободного места и уселся так рядом и так вплотную, закинув руку на спинку дивана, и воображение издевается и дорисовывает, как пальцы подбираются ближе и опускаются на плечо, и заранее хочется дёрнуться, отсесть или наоборот потянуться навстречу и прижаться сильнее. Бокуто в игре пропускает три ноты подряд, злобно топает и яростнее машет джойстиками. — А Иваизуми придёт? — спрашивает он, перекрикивая музыку. — Нет, — отвечает вошедший в комнату Хаджиме, и Бокуто с визгом снимает очки и оборачивается. Иваизуми раскидывает в стороны руки и трясёт загадочными кульками, и Бокуто бросается его обнимать, потому что одних рукопожатий ему всегда мало. — Мы дома перепутали, и Куроо назвал меня тупым, а Ива-чана нет, Ива-чана он никогда не обзовёт, конечно же! — жалуется Ойкава, который тоже не остаётся без приветственных объятий. — Представляешь, Кенма, они к тебе домой уже собирались ломиться, — поражается Куроо, усаживая гостей на диван. — Хорошо, что не в соседний дом, — отзывается Кенма. — А что с соседним домом? — настораживается Ойкава. — Да там бабушка живёт… Необычная, — Куроо растерянно чешет затылок. — Она бы вас затащила в дом, всю ночь бы вам пела и рассказывала бы про Вьетнам. — Она была во Вьетнаме? — удивляется Иваизуми, бросая кульки за диван. — В том-то и дело, что нет, — вздыхает Кенма. Яку очень долго жмёт руку Иваизуми — судьба свела их ещё в начале этого лета, а помогли этому безобразию жара, ледяное пиво и жалобы на неизвестного затейника, который нынче раздаёт всем абонементы на тупость. — Раз уж вы все припёрлись, давайте садитесь за стол, — сгоняет всех в кучу Куроо, снимает с себя фартук и наконец-то являет миру праздничную футболку с принтом свиньи в короне. Акааши советует Ойкаве коктейли — он изучил их по цветам, сам не помнит точно, сколько уже успел таких выпить, и почему-то просит не разрешать ему танцевать, как бы он ни упрашивал. Ойкава понимающе кивает и подмечает, что Кейджи очень идёт этот фиолетовый блестящий парик. — Этот год был очень хорошим, меня облизала коза, — произносит Бокуто торжественный тост. Яку зачем-то смотрит на Льва. Не из-за упоминания козы, а просто так. Вспоминается это радостное и искреннее “потому что я пришёл”, а ещё вспоминается лето, последний день лагеря и салют, внезапно оказавшийся рядом Лев, у которого случилась какая-то катастрофа с руками, и он не знал, куда их деть, а деть их нужно было обязательно куда-то на Яку. Это, конечно, не облизавшая щёку коза, но вспоминается почему-то тоже с кошмарной теплотой. — Какого чёрта все одеты по-обычному, один я что ли нарядный в свинье?! — возмущается Куроо, обнаружив всеобщее предательство. — Да, — отвечают ему хором все собравшиеся за столом. — Почему так, почему не славите свинью? — Мы каждый день её славим, отстань, — пытается утихомирить его Яку, с щелчком открывая пивную банку. — Не переживай, — успокаивает Бокуто, — через несколько часов мы все без исключения обеспечим тебе свинство. — Вот конкретно в тебе я никогда не сомневаюсь, — Куроо тянется через стол и пожимает Бокуто руку. Ойкава и Иваизуми заметно мрачнеют после упоминания итогов года и мельком переглядываются. Разговор о национальных никто не начинает, но о вылете Сейджо всё равно все знают. — Как у вас дела вообще, ребят? — Куроо быстро принимает сопереживающий вид. — У нас всё хорошо, — пожимает плечом Ойкава. — Я недавно прочитал книгу Дюркгейма о теории причин самоубийства. В комнате повисает слегка напуганная тишина, в которой у Льва изо рта с отчётливым шлёпаньем выпадает бекон. — А я пошёл кеды купил, — подключается Иваизуми. — Красные такие, классные. — Книга тоже классная, — на всякий случай заверяет Ойкава. — Пересказать вам? — Только если смешно, — просит Бокуто. — Смешно пересказать книгу про теорию самоубийства? — Ну ты постарайся, — подбадривает Акааши, заинтересованно жуя. — Книга про суициды в новогоднюю ночь, обожаю вас, ребята, — Куроо поднимает стакан в торжественном жесте. — Я её тоже читал, кстати. — О, — оживляется Ойкава. — Обсудим? — Ой давайте попозже суицид, — обрывает их Яку, устало кривясь. — Как хотите, — не настаивает Ойкава и утаскивает из тарелки Иваизуми оливку. — Фу, — комментирует Бокуто, презрительно морщась на оливку. — Согласен, — поддерживает Иваизуми и палочками сдвигает на край тарелки выковырянные для Ойкавы оливки. — Фу ещё раз, — не сдерживается Бокуто и отворачивается, утыкаясь Акааши в плечо. Лев решает разнообразить застолье смешной попыткой помереть и давится роллами. Яку спешит на помощь и хлопает по его спине, заслушивается припевом играющей песни, забывается и отбивает по спине ритм. Иваизуми устраивает увлекательную лекцию про пиво, а позже встаёт из-за стола, собираясь уйти покурить, вынимает телефон из кармана и поглядывает на экран, проверяя время. — Так погодите, вы куда-то торопитесь, вы не на всю ночь у меня? — Куроо поглядывания замечает и беспокойно вертит башкой. — Только до одиннадцати, — поясняет Ойкава, поднимаясь с дивана. — А потом уходим гулять. — Да как так! — Ну вот так. — Вам неинтересно с нами, вы нас ненавидите? — Будь оно так, мы бы вообще не пришли, — вмешивается Иваизуми. — Тогда почему-у-у, — совсем расстраивается Куроо. — Не обижайся, мы всё равно ещё не уходим, — успокаивает Ойкава, наклоняется и чмокает загрустившего Куроо в лоб. Куроо удивлённо моргает и переглядывается с Бокуто — тот отвлекается от еды и настороженно икает. — Это чё теперь, Иваизуми меня побьёт? — Куроо испуганно оборачивается на стоящего в дверях балкона Хаджиме. — Да ну глупости, — улыбается Ива-чан и случайно сжимает в кулаке полупустую пивную банку. — Упс. — Я в беде, — Куроо отползает по дивану и прячется за спину Бокуто. Иваизуми беззлобно смеётся и уходит с Ойкавой на балкон. Яку тоскливо смотрит им вслед, ещё тоскливее смотрит в сторону коридора, где в прихожей в кармане его куртки лежат сигареты и зажигалка. — Тоже курить хочу, — ворчит он, сползает по дивану вниз и ложится, уткнувшись носом в подлокотник. — Но мне лень встава-а-ать! — Я могу тебя отнести, — предлагает Лев, нависая сверху. Яку оглядывает его с недоверием и лениво жмурится в его тени, такой внезапно сонный и отказывающийся шевелиться. — Да не-е-е, — машет он рукой и отворачивается. Льва ответ не устраивает, и он молча подхватывает Яку на руки, отрывает от дивана и закидывает себе на плечо. — Блять! — вся сонливость у Мориске тут же пропадает. — Я только поел! — У Яку строгий распорядок дня, — поясняет Куроо присутствующим. — Сначала поесть, подождать после еды полчаса и только потом кататься на плечах у мальчишек. — Куроо, ты пойдёшь в жопу! — угрожает Яку, пиная воздух. — Раскомандовался тут в моём доме, — хмыкает Куроо, обмакивая в соусе кусочек мяса. Лев с шумом выносит Яку на балкон, опускает вниз под любопытные взгляды Ойкавы и Иваизуми и лыбится до ушей. Яку, обретая опору под ногами и власть, разворачивается и даёт Льву подзатыльник, выталкивает его обратно в комнату и закрывает за ним дверь. Оборачивается и неловко объясняется: — Я пришёл… Приехал покурить, но у меня всё осталось в куртке, мда. Иваизуми отвечает понимающим взглядом, молча делится сигаретой и подносит зажигалку. Яку душевно благодарит и прикуривает, опирается на балконную перегородку и слегка поёживается от проехавшегося по спине озноба. В домах напротив окна перемигиваются цветными всполохами, по всем концам улицы слышатся весёлые крики празднующих, и этой ночи хочется шума и бессонниц, хочется дурных и отчаянных, которым не холодно даже зимой, и Яку дышит дымом на застеклённое небо, и неинтересно веселиться, когда веселятся чужие — хочется быть всем назло и всем невпопад. — Так что там с теорией самоубийств? — обрывает он тишину, беззаботно постукивая по сигарете над пепельницей. Ойкава поднятой теме даже не удивляется. Всё-таки они все какие-то странные. Или пьяные. Или самые лучшие. — Дюркгейм считал, что человек совершает самоубийство только по социальным причинам, — Ойкава облокачивается рядом с Яку и тоже вглядывается в праздник в чужих окнах. — Что именно общественное сознание, а не собственное, вынуждает человека покончить с собой, называя его бесполезным, одиноким, изолированным от людей. — Бред, — фыркает Яку, вертя в пальцах сигарету и играя в темноте мерцающим огоньком. — Плевать на общество, всё только из собственной башки берётся. И сложнее всего ужиться не с другими людьми, а с самим собой. — Ну не скажи-и, — задумчиво протягивает Ойкава, подпирая рукой подбородок. — Именно общество угнетает тебя, не принимая и считая несоответствующим. — Ну проблема-то всё равно в тебе самом, и это психологическое. — Проблема в тебе самом из-за других людей, и это социальное. — Не люди доводят тебя до края, а ты сам. — Но причины всё равно всегда упираются в одиночество, в отсутствие единомышленников и хотя бы одной родственной души поблизости. Яку хмурится. Подобные разговоры — явно не лучшее мероприятие в новогоднюю ночь, но атмосфера почему-то располагает, и это ведь всегда как резкий поворот над пропастью, это обрывы календарей и иллюзорные перемены, и об этом бы повздыхать и поныть, но не хочется портить другим настроение и быть в компании единственным чудаком, спутавшим карнавал с поминками. Но Ойкаве такие беседы только в радость: — Дюркгейм выделил четыре типа самоубийства. Не буду сейчас ударяться в подробности и терминологию, но каждому типу предшествует определённое состояние, ну там тоска, отчаяние, раздражительность, страстность или безразличие. Яку смотрит вниз — какая-то парочка бредёт в обнимку в свете фонарей. — Какой тип подходит тебе? — спрашивает он, провожая незнакомцев с каким-то путанным и горчащим чувством. — Чисто теоретически. — Ну если теоретически, — Ойкава загадочно усмехается, — то полагаю, что тот тип, которому предшествуют апатия и томительная меланхолия. — Хм-м. — А что насчёт тебя? — А мне вариант про раздражительность и отчаяние, пожалуй. Они оборачиваются на подозрительное шевеление — Иваизуми на другом конце забрасывает с балкона удочку. — Пацаны, не делайте этого, — успокаивает он, зажимая в зубах сигарету и сосредоточенно ожидая клёва. — Всегда есть иной выход. — Допился всё-таки, Ива-чан? — Да стояла тут в углу, я не мог не попробовать. — Ну тогда поймай мне что-нибудь. — Обязательно. Леща хочешь? На балкон выглядывает Акааши, собирается что-то сказать, но отвлекается на высунувшегося следом Бокуто, который кусает его в плечо и с хихиканьем убегает прочь. — Не обращайте внимание, — отмахивается Акааши и даже не удивляется Ива-чану, рыбачащему с балкона. — Куроо однажды поймал этой удочкой Бокуто и порвал ему крючком штаны. — Трагично, — сочувствует Ойкава. — Я не буду никому рвать штаны, — обещает Иваизуми, сматывая леску. — В виар будете играть? — Акааши зевает и вообще после съеденного и выпитого выглядит заметно разморённым. — Бокуто хочет сыграть против Иваизуми самые сложные уровни. — Ща я приду и уделаю его, — Хаджиме ставит удочку на место, тушит сигарету и разминает плечи, готовясь к бою. — Пойду посмотрю на это, — Ойкава спешит обратно в дом, сталкивается в проходе с прискакавшим Львом и окидывает его взглядом с ног до головы. — Слушай, а ты до сих пор продолжаешь расти? — Конечно! — с гордостью отвечает Лев. — Ой страшно, — качает головой Ойкава и вместе с Иваизуми и Акааши уходит в комнату, и дверь закрывается, приглушая музыку и голоса. Лев раскладывает утащенный из гостиной плед, и Яку отворачивается в кольнувшем ожидании чего-то трогательного и дурного. По ночному небу тянется красным пульсом самолёт, рвётся в темноте на маяки аэродрома, и Яку отмеряет его путь взглядом, пока накрывают пледом продрогшие плечи, ловит пальцами два уголка и кутается плотнее, и рука на спине задерживается ещё на пару секунд и отстраняется будто нехотя, и в молчаливой темноте прикосновения всегда такие громкие. — Зачем воруешь плед из чужого дома? — бурчит Яку, притворяясь недовольным. — Подумал, что ты можешь замёрзнуть. Лев протягивает Яку принесённые из кармана его куртки пачку сигарет и зажигалку. Яку с хмыканьем подставляет ладонь. — Мог бы тогда и сразу куртку принести вместо пледа. — Но на пледе узорчики. Яку мельком оглядывает плед — геометрический ровный орнамент, и только прямые линии временами искривляются рваными зигзагами, как кардиограмма с перебоями, как спутанные следы потерянного, который не выберется из снегов к полуночи. Вместо фейерверков хочется воев метели, и Яку снова закуривает, и в настроении праздничного мало, но не говорить же опять о суицидах, тем более со Львом — испугается ещё. Или наоборот неожиданно поддержит разговор. И тогда испугается Яку. Где-то за углом улицы поёт хор пьяных голосов, а в доме кто-то под всеобщие вопли взорвал хлопушку. Искать сейчас тишины и покоя — самая глупая затея, как разбить палатку в кольце лесного пожара. — У тебя глаза красивые, ты в курсе, Яку-сан? Яку давится на затяжке, закашливается и поднимает на Хайбу обалдевший взгляд. — Не припомню, чтобы я подавал заявку на позорные балконные подкаты, — Яку пытается отшутиться и надеется, что красивые глаза не начнут предательски дёргать одним веком. — Я серьёзно, — дуется Лев. — Большие такие и заманивают х… Хитринкой. — Господи, Лев, да ты же пьян. — Такой цвет тёплый у них. Они как… Орех? — Просятся на грех. — Что? — Что? — Это не… Я не прикалываюсь и ничего такого, — у Льва пугающе сбивается речь и глаза будто зеленее обычного. — Это… Порыв? У Яку сейчас порыв скинуться с балкона — с хохотом и со свистом, прямиком в сугроб, в котором Иваизуми ловил невиданных снежных рыб. — Красивые же, ну правда, — Лев наклоняется близко к лицу, и его придётся скинуть тоже, потому что он не унимается, не соображает и сдурел. — И огонёк так здорово отражается у тебя в радужке. — Я сейчас прожгу сигаретой глаз. — Мне? — Себе. — Не надо. — Ну как хочешь. У Льва глаза и правда зеленее зелёного, кислотным ободком по расширенному зрачку с наведённым прицелом, и нет сейчас солнца, чтобы так высветить, зато есть что-то другое, тянется от века до века чем-то незнакомым и странным, и оно вовсе не от выпитого, и оно Яку совсем не нравится, поэтому он смотрит не отрываясь. — Я поговорить хотел, — шаг вперёд, уверенно. — О чём это? — шаг назад, неосознанно. — Не уверен, что подберу сейчас правильные слова, но, — глаза в глаза, кислотной зеленью в карее марево. — Не перенапрягись только, — нервный смешок — для прикрытия. — Вот тебе бы только поржать надо мной, — тень страха — всё равно заметная. — Не понимаю, о чём ты, — дрогнувшие пальцы — цепляются в спадающий плед. — Совсем не воспринимаешь меня всерьёз, — обида эхом и уколом упрёк — приковывающий, обездвиживающий, контрольный. Яку замирает с кривоватой улыбкой и не находит, что ответить. Впервые нравится свой рост — смотреть вот так на высокого, решительного, красивого, смотреть снизу вверх, заглядываться до головокружения и до подгибающихся коленей, как в затёртых клише, которые хоть раз хочется примерить себе, и попробуй тут не воспринимать всерьёз, попробуй выдержать на себе режущую зелень вокруг бездонного зрачка. Яку выдыхает сигаретный дым, завесой огораживая себя от этого взгляда — Лев по ту сторону даже не моргает. — Я… — Лев делает глубокий вдох. — Если я не поговорю с тобой сегодня, то неизвестно, когда я решусь в следующий раз, а там и весна потом, и твой выпуск, и мы… — Что за херня? — морщится Яку, вглядываясь в слабо подсвеченный снег. Лев растерянно моргает и смотрит с балкона вниз туда же, куда и Яку. — Это… — он щурится на едва различимые движения. — Кошка? — Походу. — Совсем одна в новогоднюю ночь? По балкону проносится трагичное аханье. — Мы не допустим, — решительно заявляет Яку и хватает Льва за руку. Они сбегают с балкона в комнату, где Иваизуми в фиолетовом парике рубит ноты виртуальными мечами, и проносятся под удивлённые оклики до кухни. Яку на панике кидается к холодильнику и в спешке изучает содержимое полок. — Что мы задумали? — интересуется за спиной Лев. — Добро, — отзывается Яку, хватает с тарелки две сосиски и закрывает холодильник. Они мчатся в прихожую, где Яку с ругательствами и покачиванием обувается с сосисками в руках, так и остаётся в пледе, а Лев накидывает куртку, пыхтит и возится с замками, наконец рывком распахивает дверь и выпускает их двоих в пронизывающее-ночное-непроглядное. Яку мечется взглядом по двору, замечает шмыгнувшее под фонарь тёмное пятно и тянет туда Льва. Кошка останавливается на ходу с поднятой передней лапой, замирает то ли в испуге, то ли в недовольстве, что её потревожили. Яку садится на корточки, не делает резких движений и выжидающе смотрит. Кошка внимательно приглядывается, опускает лапу и подходит ближе. — С новым годом, — здоровается Яку и протягивает ей угощение. Кошка тянется вперёд, обнюхивает сосиску недоверчиво, переглядывается с Мориске только им понятными кошачьими сигналами и наконец-то ест. — Давай заберём её в дом, — шёпотом просит Лев, умиляясь и сдавленно визжа. — Это не наш дом. — Куроо-сан не будет против. — Если будет, то я кошку приведу, а его самого вышвырну вот сюда под фонарь. — Но это его дом. — Плевал я вообще. — Как она мило ест, ты посмотри-и-и. — Она обалденная, какого чёрта творит. Яку отдаёт вторую сосиску Льву. — Спасибо, — благодарит он и тянет сосиску в рот. — Да кошку угости, еблан. — А. Лев медленно садится рядом, трогательно осторожный и взволнованный. — Кошки от меня обычно разбегаются, — он старается не шевелиться, пока кошка ест с его руки. — Все от тебя разбегаются, Лев, — успокаивает Яку, подбадривающе кладя ладонь ему на плечо. Лев решается на неловкую попытку дотронуться, и кошка реагирует мгновенно — выхватывает сосиску у Льва из руки и вместе с ней уносится прочь под его испуганное и оскорблённое молчание. — Ну вот! — всплёскивает он руками от досады. — Я ж ничего не сделал, я просто хотел погладить! — Дикие коты пугаются прикосновений, — Яку склоняет голову набок, улыбается и жмётся щекой в мягкую шерсть пледа. — Ну да, — соглашается Лев и смотрит на Яку как-то задумчиво. — Есть такое. Яку выдерживает паузу, но не выдерживает взгляд, потому что от взглядов сегодня как-то тревожно, от них хочется прятаться и притворяться дурачком. Он поднимается на ноги и задирает голову, и небо ловит огни с неспящего города, и они будто на арктической станции выскочили смотреть северное сияние, и дальше идти нельзя, потому что можно затеряться в буране и красиво умереть с видом на лучший рассвет, и здорово, если не пустят, и здорово, если захотят пойти рука в руку. — Никогда раньше не выбегал в пледе на улицу зимой. — И как тебе? — Мне здорово. Ещё я никогда в пледе зимой на улице не целовался, а вдруг тоже будет здорово, а вдруг возьмём и попробуем, вот это затея, вот это я люблю чудить, аха-ха-хах, спаси. — Пошли в дом, — Яку жестом подзывает Льва подняться. — А то мы так сорвались, будто что-то украли и сбежали навсегда. — Мы украли плед. — ТЫ украл плед. — А ты сосиски. — Пошли узнаем, из-за чего спохватится Куроо, проверим его ценности. Они возвращаются на крыльцо по их же вытоптанной дорожке из следов, стараясь попасть каждый в свой отпечаток и не сбиться, и у двери улыбается слегка покосившийся снеговичок, и не хочется даже оставаться в сугробах в тени, и на следующее прикосновение, возможно, даже получится ответить, если это следующее ещё случится, ведь его спугивали и не раз. — Вы куда пропали? Да ещё и с сосисками? — встречает сбежавших Куроо. — Ладно хер с вами, но сосиски? — Там кошка была, мы выходили покормить, — оправдывается Лев, пока Яку пинками расставляет у стенки свою обувь. — Чёрная кошка? — Чёрная. — О, это Пуча! — радостно улыбается Куроо. — Пуче можно, это для неё сосиски и были. — И часто Пуча приходит? — Два раза в неделю точно. — Почему бы не забрать её в дом? — Пуча — дикая, она сама решает, когда прийти в гости. — Прям как ты, Лев, — усмехается Яку, плетётся до комнаты, сбрасывает с себя плед и плюхается на диван. На диване спокойствия нет — вся куча рассаживается вокруг играть в гонки, толкаясь, хрюкая и хохоча. Яку оказывается зажат между Львом и Бокуто, безуспешно пытается ногами спихнуть их с дивана и шипит. В игре он обгоняет по очереди Льва и Акааши и довольно ухмыляется, на предпоследней трассе проигрывает Ива-чану, проклинает долбанные повороты и сердито наблюдает за развязкой гонки. В финальном заезде Иваизуми борется с Кенмой за рекорд, и Кенма вырывает победу на последних секундах под разочарованный скулёж Ойкавы. Куроо, опьянённый победой Кенмы, взрывает в его честь хлопушку и скатывается с дивана на пол, а позже хвастается перед Иваизуми своими летними шлёпками. — Эти тапки хрен порвёшь, — гордо расписывает он, вертя шлёпки во все стороны. — На Окинаве позапрошлым летом купил, и всё сносу им нет, божественные тапки. — Круто. — Вот попробуй порвать их. — Ты уверен? — Я ж тебе говорю, они лучшие. Иваизуми берёт шлёпки, молча рвёт каждый и отдаёт Куроо. Куроо грустно разглядывает оторванную от ремешков подошву. — М-м, — кивает он себе, готовясь вот-вот заплакать. — Вот ведь оно как вышло. Ясно. Первым начинает ржать лежащий на диване Ойкава — перекатывается на спину и хохочет в потолок, держась за болящий от съеденного живот. Его подхватывает Куроо — смеётся обречённо и до иканий. — Теперь мне очень стыдно, извини, — Иваизуми прячет в ладонях лицо и тоже смеётся. — Твои руки не способны на нежность, — Тетсуро отбрасывает в сторону бесполезные ошмётки шлёпок. — Тут я бы поспорил, — вмешивается Ойкава и хитро хихикает. — Тут ты бы отвернулся и подумал над своим поведением. Ойкава послушно отворачивается и приглушённо смеётся в подушку. Яку, молча наблюдающий и поедающий втихаря конфеты, думает, что извалял бы в снегу всё дурачьё в этой комнате, чтобы хохотали с красными щёчками и чихали снежинками. — Ладненько, нам идти пора уже, — хлопает в ладоши Иваизуми, поднимается с дивана и за ногу стаскивает Ойкаву. — Серьёзно вот? — Куроо подбирает с пола оставшуюся от шлёпок подошву и возмущённо ею трясёт. — Отнять у меня дорогое, бросить меня на полу и просто уйти? — Не пла-а-ачь, — наваливается на него с объятиями Бокуто. — Мы с Акааши тоже что-нибудь тебе в доме сломаем и никуда не уйдём, обещаем! — Вы кошмарные все, пошли вон! — хнычет под его хваткой Куроо. — Я куплю тебе новые тапки, хорошо? — пытается загладить вину Хаджиме. — Я сам куплю, но ты пойдёшь в обувной магазин ходить со мной везде. — Договорились. Куроо остаётся доволен примирением и ползёт из комнаты провожать гостей. Яку прыскает, потому что как-то смешно и весело от всех и всего, и можно рассмеяться прям громко и качнуться назад, и его поймает стоящий за спиной Лев, он чувствуется плечом и тихими смешками над ухом, и Яку оборачивается, потому что хочется ещё раз попробовать эти глаза в глаза и ещё при этом поулыбаться. — Ты раззадорился, — щурится на него Лев. — Совсем чуть-чуть, но лучше будь начеку, — зачем-то предостерегает Яку и щипает Хайбу за нос. Что ты делаешь и что ты несёшь, Яку Мориске, давай ты тоже уйдёшь домой на всякий случай. Иваизуми с Ойкавой собираются мучительно — роняя куртки, путаясь в рукавах и грозясь друг на друга упасть. Самая тяжёлая и ответственная часть начинается, когда они садятся на пол обуваться. — Вы же не забыли, что мы все завтра ещё гулять идём? — напоминает им Куроо, с сочувствием наблюдая за кряхтящими попытками зашнуроваться. — Старались забыть, если честно, — вредничает Ойкава и устало откидывается назад, заваливаясь спиной на пол. — Хватит делать вид, что вам неприятно с нами, — дуется пританцевавший из комнаты Бокуто. — Мы не делаем, — бубнит Иваизуми, пошатывается и тоже ложится рядом с Тоору. — То есть я хотел сказать, мы нечаянно говорим обидные вещи. — Да, на самом деле мы всех вас любим, и нам тяжело от вас уходить. — Очень тяжело, согласен. Сонное бормотание становится едва слышным, и оба закрывают глаза, валяясь в обнимку на полу. Провожающие терпеливо ждут от них каких-то шевелений, но шевеления не происходят. — Фу как это мило, — не сдерживается Яку. — С новым иваоем, — хрюкает Куроо, наклоняется и трясёт Ойкаву за плечо. — Вам помочь, молодые люди? — У нас всё под контролем, не переживай, — Хаджиме выставляет перед ним ладонь, встаёт с пола и поднимает следом Ойкаву. — Нам правда было здорово с вами всеми потусить, завтра обязательно пойдём с вами гулять. — Ещё как пойдёте, вы же, бестолочи, совсем не знаете город, — лыбится Куроо. — Наивная и трогательная деревенщина. — Знаешь, лучше бы мы всё-таки ошиблись домом и провели вечер у поющей бабушки, — кривится Ойкава, косо натягивая шапку. — Пойдите оба прочь, обожаю вас страшно, увидимся завтра, с новым годом. Иваизуми поправляет Ойкаве шапку, подбирает с пола кульки, показывает всем на прощание знак мира и сердито дёргает дверную ручку. Куроо целует их обоих в лоб, выпускает из дома и закрывает за ними дверь. Разворачивается к оставшимся гостям и тяжело вздыхает. — Знаете, где Ива-чан? — он кладёт руку на сердце. — Вот тут. Его поддерживают солидарными кивками. — А что вообще было в этих кульках? — только сейчас спохватывается Кенма. — Я думал, они нам подарки принесли. — Там куча чипсов и сладостей, — отвечает всезнающий Акааши. — Так что это были не подарки нам, а хвастовство, что у них есть запасы вкусной гадости. — Ты заглядывал в чужие пакеты? — прищуривается на него Бокуто. — Мне кажется, что они не пойдут никуда, а просто останутся спать на крыльце, — уходит от ответа Акааши, пальцем вертя в бокале зонтик. — Откуда они берутся у тебя? — удивляется коктейлю Бокуто, смотрит на Акааши строго и ловит его у стеночки. — Я сегодня присмотрю за тобой. — Уж постарайся, — бессовестно подмигивает ему Кейджи. Яку закатывает на всех глаза и возвращается в комнату, невзначай утаскивает себе бутылку вина и падает в кресло. Хочется быть уставшим не по годам, вздыхать, какой тяжёлый выдался год, а каждый последующий будет только хуже, и хочется кряхтеть ворчливым дедом, и с балкона орать глупости, и презрительно на всех фукать, и зажиматься у стены, хочется сразу всего и не хочется ни че го, и от этого злишься на себя, на непостоянство мыслей и идиотизма в неразгаданной башке. Куроо тем временем приносит сложенный коврик для твистера и загадочно улыбается. — Хотите неприлично переплестись на разноцветных кружках? — Нет, — резко отвечает Кенма. Отвергнутый Куроо шмыгает носом и грустно уходит из комнаты. Бокуто с Акааши подсаживаются к Кенме смотреть с ним концерт хитов уходящего года. Лев достаёт откуда-то дудку — Яку ничему уже не удивляется в этом доме — и начинает играть. Мимо нот, с идиотскими звуками и плевками. Яку смотрит неотрывно, молча пьёт из бутылки и с тревогой обдумывает, во что превратилась его жизнь. Хотелось бы жить спокойно, в гармонии со своей ворчливостью и периодичными нервными срывами, запереться у себя дома и из людей видеть только доставщика готовой еды, материться в онлайн-игре и омерзительно шутить, обливаться пивом, ловить нервные тики с людской тупости и стабильно ненавидеть мир, быть уверенным в себе и всегда знать, чего от себя ждать. Но вот ты сидишь и с ужасом осознаёшь, что влюблён в придурка, плюющегося в дудку. Яку не выдерживает и уходит на кухню — там Куроо втихаря ест пирог. — Лев на дудке играет, — трагично объявляет Яку и садится за стол напротив Куроо. — И он не умеет играть на дудке. — Да, я слышу. Оба тяжело вздыхают. — Как думаешь, Лев тупой? — Наивный, я бы сказал, — поправляет Куроо, но по лицу видно, что он слабо верит в собственные слова. Яку скучающе вертит бутылку перед глазами, смотрит сквозь неё, чтобы в горлышке смешно вытягивалось лицо Куроо, и чёрт его знает, зачем он сюда вообще пришёл и уселся, и он ведь для Куроо даже не лучший друг, потому что у Куроо лучший друг — Бокуто, и у всех всегда есть кто-то ближе, важнее и роднее, но к кому тогда приползать, если захотелось повыть и душевных разговоров на кухне? — Так вы со Львом целоваться будете сегодня, или мне спать идти? Яку радуется, что не начал пить, иначе точно бы подавился. — Что? — А ну да, ты же дурачка будешь отыгрывать, я и забыл, насколько всё запущено. Мориске всё-таки прилипает к бутылке, потому что разговор катится куда-то пугающе не туда. — Я видел, что у вас творилось во время салюта, — Яку вздрагивает от холодка при упоминании последнего лагерного дня. — Как Лев тебя за руку хватал и приобнимал. — А какого хрена ты на нас пялился, а не на небо, для чего тебе салют? В комнате, судя по всему, нашли канал с караоке, и теперь до кухни доносится кошмарное пение. — Это было летом, Яку, — отвлекает Куроо от посторонних и тревожных звуков. — А сейчас январь через полчаса, а ты до сих пор не разобрался с этой хернёй. — С какой хернёй? — Ну он же нравится тебе? — И что теперь? — Блин, так реально нравится? — Ой да пошёл ты. — Так а почему дальше никуда не продвинулось? — С тобой забыл проконсультироваться. — Забыл, чем я и возмущён. — Тебе бы только нос сунуть в чужие мутки. — Вы не чужие, вообще-то, а родные мне хрюши. — От хрюши слышу. — Так почему у вас не складывается, ты ответишь мне? — Потому что я тоже тупой, блять! — Яку злобно стукает по столу бутылкой. — Это же ты хочешь услышать, да? Яку отворачивается, потому что его разводят на откровения, с которыми у него сложности, и потому что не хочет смотреть на свинью на футболке, а хочет смотреть на ту, которая нарисована на полотенце, висящем на стене, и в этом доме кругом свиньи, и близится год свиньи, и свиньи сейчас орут в соседней комнате песни. Тетсуро опускает взгляд, водит пальцем по корочке пирога, вздыхает и тихо говорит: — Я раньше думал, что тебе девочки нравятся. — Ну да, а ещё мальчики. — Ты тогда говорил только про девочек. — Потому что никто не спросил про мальчиков. — Справедливо. — Несправедливо. — Согласен. В комнате Бокуто неудачно попытался взять высокую ноту, и теперь хочется пустить по щеке слезу. — Так а в чём проблема твоя? — Я херовый, Куроо, — Яку упирается локтями в стол и обхватывает руками голову. — И старше него. — На два года всего. — Я выпускаюсь этой весной. — Ну и подумаешь. — Ты не поспорил с тем, что я херовый. — Извини. — Поспорь сейчас. — Извини. — Зараза ты. Ой да пошло оно всё — Яку лихо отпивает из горла. Он будет самым херовым и самым пьяным в этом дурдоме. — Мне кажется, Лев в тебя прям по уши, — Куроо обхватывает ладонями свои щёки и расплывается в улыбке. — И очень-очень сильно. — Тебе лишь кажется, — кривится Яку и чувствует, как щёки надумали предать и глупо розовеют. — Ты невероятно тупой, вы так друг другу подходите. — А ты невероятно храбрый на слова сегодня. — Тебе бы не помешало тоже. — Отстань от меня. — Да ты сам же жалеть будешь, идиотина! — вскрикивает вдруг Куроо и опасливо поглядывает на дверной проём. — Чего ты ждёшь, трогательного признания под сакурой в твой выпускной? А с хера ли вам не начать всё сейчас? — Не ори, они сидят там и подслушивают наверняка. — Ты же сам знаешь — мы живее живых, только когда на поле во время матча. И когда с ними. Ну вот, Яку довёл Куроо до темы, которую вообще никогда нельзя поднимать, особенно в праздничную ночь, а до этого он ещё бедного Ойкаву заставил говорить про суициды, и как его только до сих пор не вышвырнули на улицу скулить под фонарями. Хуже только Лев, который опять заиграл на дудке. — Матч у тебя ещё с ним будет и не один, — Тетсуро заглушает кольнувшую печаль пирогом. — А на диване в новый год ты с ним ещё не валялся и не тискался, так что иди и навёрстывай. — Но я же херо-о-овый. — Что-то такое проглядывается, да, но ты всё равно один из лучших людей в моей жизни, и мне противно, что ты вынуждаешь меня говорить это вслух. Яку от возмущения теряет все слова и растроганно икает. — Люблю вино. — Я вижу, — кивает Куроо на выпитую наполовину бутылку. В комнате раздаётся грохот, после чего наступает подозрительная и будто виноватая тишина. — Я боюсь идти туда и смотреть на случившееся, — признаётся Куроо. До кухни доносится хохот Акааши. Куроо бледнеет. — Теперь ещё сильнее боюсь. Яку улыбается и невольно признаёт — какого-то чёрта стало легче. От того, что хоть немного побыл понятым, и от того, что в соседней комнате есть кто-то, в кого хочется уткнуться. Когда они возвращаются из кухни, следы таинственного грохота не обнаруживаются, да и присутствующие тоже ведут себя вполне привычно и неподозрительно — сидят на полу и строят вокруг лежащего Льва железную дорогу. Куроо хмурится, наклоняется к Кенме и шёпотом спрашивает: — Что тут падало, пока меня не было? — Бокуто уронил горшок с пальмой, быстро поднял и смёл высыпавшийся наполнитель под ковёр. Куроо с вытаращенными в испуге глазами бросается сначала к пальме, находит на горшке трещины и медленно оборачивается к Бокуто. — Я нечаянно, твоя пальма мешала мне сделать колесо! — оправдывается Бокуто, прыскает и бежит прочь из комнаты. Куроо уносится за ним, а Акааши делится секретом: — Это я под ковёр мусор смёл. — Безобразник, — восхищается Яку. Акааши виновато разводит руками. Кенма подсоединяет последнюю деталь к железной дороге, и Акааши ставит на рельсы маленький паровоз с тремя вагончиками. Включённый поезд трогается с места, имитирует грохотание настоящего состава и пускает из трубы дымок. Лев подгибает колено, и паровоз проезжает под его ногой, не сбивается и не падает, нарезает круги на своих крошечных колёсах под завороженные взгляды наблюдающих. Яку думает, что в какой-то его больной фантазии это даже можно назвать искусством. — Я танцевать, — объявляет он, отворачивается к телевизору и надевает очки виртуальной реальности. — Нам тебя останавливать? — на всякий случай уточняет Акааши. — Я бы посмотрел, как вы пытаетесь. Яку покачивает в руках джойстики — с визуальной картинкой чувствующиеся как два настоящих меча — открывает оставленный Бокуто список и выбирает трек, и музыка подхватывает и уносит в виртуальный поток, где на каждую ноту приходится удар, тянущийся нитями ток отдаёт острым пульсом в вены, ноты разлетаются искрами в глаза, и из-за смены ритма две подряд пролетают мимо, и Яку вкладывает во взмахи больше злости — я ловлю чёртовы мячи и не справлюсь с какими-то хреновинами со стрелочками? Он приручает игру за считанные секунды, покоряет каждым ударом без промаха и в унисон биту, и потом случается волна — накрывает, прокручивает в водовороте пены и ударяет о каменистое дно — и отпускает. Отпускает всё надуманное в голове идиотское, скребущееся без перерывов и ноющее без причины, и чужое, что не можешь никак разгадать в себе самом, и надоевшее, что наваливается и давит даже посреди веселья и праздника. Даже если временно — пусть будет хорошо хотя бы здесь и сейчас. Виртуальный фасад внезапно срывается, потому что какой-то умник снимает с Яку очки. Всего лишь рваная секунда, но потолок перекрещивается со стеной и улетает в сторону, и не свалиться от резкой смены реальностей не дают подхватившие руки и режущий по ушам радостный вскрик: — Яку-сан, щас в колокол начнут бить! — Я щас побью тебя сам! — Мориске замахивается для подзатыльника, но руки перехватывают на запястьях, торопится ответить пинком, но и от колена уворачиваются, и не удаётся вырваться и вернуть себе равновесие, и Яку знает, что достаточно силён, но Лев вдруг оказывается сильнее — что-то новенькое и интересное. И нравится вот так ухмыляться, сцепляться и будто всерьёз драться, и Лев какой-то дурашливо-опасно растрёпанный и будто нарочно заставляет пятиться назад, чтобы не оставить путей для побега и толкнуть на диван. Уйдите все прочь — у нас тут походу намечается какой-то новый уровень бесстыдства. — Скукожьтесь в дружную кучку, пацаны, сейчас шампанское будем пить, — сзывает всех Бокуто, неся к столу бутылку. Ну и к чёрту вас всех. Акааши с Кенмой нехотя поднимаются с пола и плетутся на всеобщий сбор. Яку отлипает от Льва — тоже ужасно нехотя, и почему вообще такая чертовщина с ним происходит, пусть она отпустит с наступлением полуночи. — Включите какой-нибудь канал с позорной музыкой, хочу встретить этот год по-идиотски, — просит он, вертясь по сторонам в поисках пульта. — Тебе мало идиотских нас? — усмехается Куроо в фиолетовом парике. Бокуто, будто в подтверждение этих слов, стреляет шампанским под всеобщий визг. — Видали, как стрельнуло? — Бокуто давит смешки и разливает по бокалам шампанское. — На штаны мне, блять! — орёт Яку, тряся руками над облитой штаниной. — Я извиняюсь! — на самом деле нет. — Твою ж вот мать! — Ой слышишь! — Куроо раздражённо шлёпает по мокрой ляжке. — Как будто ты не рад, что вселенная сама подкидывает тебе повод снять штаны! — Как будто мне он вообще нужен! — отмахивается от него Яку и оборачивается на восхищённо притихшего Льва. — Чё, как дела, шкет? — Ты охренительный, — Лев отвечает с такой искренней и шальной улыбкой, что Яку только нервно моргает и хватается за спасительный бокал. Новогодний отсчёт проходит шумно и под сбивчивый тост Куроо, который перебивает сам себя и щипает всех за носы, чтобы слушали его речь и не отвлекались. Лев оборачивается на телевизор и считает вместе с ведущим традиционные удары колокола — по-ребячьи взволнованный и едва не визжащий. Яку смотрит на него и понимает только сейчас — ребёнка впервые отпустили праздновать новый год с друзьями, господи. — Сто восемь ударов колоколом, этот ублюдок действует наверняка! — орёт Бокуто на телевизор. — Это теперь уже прошлогодний мем, прекрати немедленно! — одёргивает его Куроо, тыкая локтем. — Заткните все пасть, с новым годом вас! — перекрикивает их Яку, и комната тонет в звоне бокалов и в хоре ликующих возгласов. Куроо по традиции перецеловывает всех в щёки, и Яку послушно подставляет свою, теряет бдительность на какие-то пару секунд и получает чмок в щёку от Льва, который вклинивается в целовательную суматоху. Лев бессовестно задерживает это безобразие, отстраняется от лица лишь на сантиметры и задорно подмигивает. Хитрый паршивец, а ну получай губами по щёчке тоже. После чоканья и торжественного хрюканья Кенма берёт Куроо за руку и по таинственным причинам уводит из комнаты. — На кухню его потащил целоваться, — объясняет Акааши, залипая на пузырьки в бокале. — А вы… — Яку неловко покашливает. — Вы тоже начнёте? — Мы? Целоваться? Здесь? При людях? Фу. — Мы поедим лучше, — фыркает Бокуто, накладывая себе в тарелку мяса. — Вот именно, — поддерживает Акааши и утаскивает себе три онигири. Яку согласен с ними бесконечно — всё-таки именно объесться и отрубиться он и планировал. Лев тоже выбирает чревоугодие, жуёт увлечённо и даже больше не давится. Чуть позже в комнату влетает Куроо и трясёт телефоном: — Ойкава фотку прислал, смотрите! — он показывает селфи Тоору и Хаджиме на фоне фейерверков. — Фух, ну хоть не заблудились и не замёрзли пьяные в снегах. Яку рад за тех, кто не заблудился, кто нашёлся где-то и у кого-то, отворачивается и заглядывается на мерцание гирлянды, всматривается как в красочную истерику, которую не успокоишь, как в горящие окна, в которых никогда не окажешься, и хорошо настолько, что можно сложить оду каждому огоньку, особенно зелёному, и вот бы обернуться и посмотреть, как зелёное мерцает в зелёном, в зелёном-наблюдающем-выжидающем-решающемся пожалуйста решись раньше меня потому что я какой-то глупый и боюсь. До чего же радует голова, внутри которой веселье пляшет на фоне временного затишья. Затихает и всё вокруг, когда после еды, скаканья и подвывания музыкальным каналам вся компания рассаживается на диване играть в очередную игру, и Яку сам не замечает, как укладывается позади всех, сонно наблюдает за творящимся на экране и проваливается в дремоту под голоса и звуки из игры. Так уютно и так правильно, а ведь была дурацкая идея не оставаться здесь и уйти в сменивший даты город, бродить призраком по живым улицам, пинать снег и искажённо отражаться в украшенных витринах. — А чего Савамура с Сугаварой не приехали? — вполголоса интересуется Бокуто под кликанье кнопок. — Чем они там занимаются вообще в Мияги у себя? — Они утром идут в храм в колокол на удачу бить, — ответ Куроо обрывается протяжным зевком. — Сугаваре лишь бы кого-то побить. — А мы пойдём утром в храм? — спрашивает Лев — тоже с непривычно пониженной громкостью. — Да вы завтра хрен проснётесь раньше полудня, — хрипит за их спинами Яку. На сонное бормотание оборачивается Лев — Яку смотрит на него из-под полуприкрытых век, а потом отворачивается от него и от света к диванной спинке и утыкается носом в обивку. Он почти засыпает, и голоса уже сливаются в неразличимый гул на расстоянии, когда кто-то вдруг ложится рядом — пристраивается тихим сопеньем на ухо и обнимает со спины. Безобразие комментируется встревоженным шёпотом на четыре голоса: — Лев походу хочет новый год начать с переломанных ног. — Во даёт. — Скандально. — Как вульгарно. — Если я это сфоткаю, мне руки сразу обе сломают или по очереди? — Сфоткаем по-быстрому и почешем отсюда на всякий случай. Шуршания поблизости длятся ещё с минуту, после чего Куроо укрывает задремавших пледом, выключает свет, оставляя только гирлянду, выставленную на плавное мерцание, и суетливая кучка со сдавленными хихиканьями выкатывается из комнаты. Почему-то сразу отпускает сон — наверное, дело в немного настораживающей ситуации с молчаливыми объятиями. Гирлянда мигает сквозь веки размытыми всполохами, а прижавшееся со спины чудовище кажется слишком тёплым и нужным, чтобы с него негодовать. Яку не сказал бы, что ему неудобно — просто как будто уснул на обрыве, и очень хочется неудачно повернуться и слететь с края. — Лев. — М? — Уйди. — Почему? — Я, когда пьяный, себя не контролирую. — Так я поэтому к тебе и лёг. Сон от возмутительного заявления выветривается окончательно, и Яку перекатывается набок, чтобы узреть эти обнаглевшие глаза лично. Ой зря. Красное-мерцающее красиво отражается в зелёном-притаившемся — хочется пошутить о сигнале тревоги. — Яку-сан, — оказывается, если обычно крикливый голос послушать на низких нотах и в темноте, то становится не до шуток. — Ты простишь мне, если я сейчас сделаю кое-что? — Если тошнит, то чеши отсюда в ванную. — Ч-что? Нет, я не это собираюсь сделать. — На дудке опять сыграешь? — Да ну нет же. Яку видит, как у Льва нервно вздрагивает кадык. Яку понимает — приплыли. — Не прощу, но ты сделай всё равно. У Льва расширяется зрачок, и можно наблюдать за этим на расстоянии в сантиметрах и тихонько свихнуться. Лев в этом любезно помогает — накрывает ладонью щёку, осторожно и будто в боязни спугнуть, оглаживает пальцем горячий висок. — Я всё думал, чего же такой, как ты, может бояться. Яку молчит и разучивается моргать — смотрит во все карие-остекленевшие. — А теперь знаю — ты боишься, когда близко. Яку привычно прикрывается спасительным смешком и опускает взгляд на губы — неосознанно и просто так, конечно. — Ты слишком много думаешь, Лев, я волнуюсь за тебя. — Ты как всегда — лишь бы посмеяться надо мной. — Мне вот вообще не весело сейчас, если честно. — Да? Жаль. Ты подобрее, когда весёлый. — Давай уже делай, чё ты там хотел, а то я засну. Лев смешно хлопает ресницами, будто не веря, дёргает уголком губ и тянется лицом к лицу, стирая уже никого не впечатляющие сантиметры. Зелёное и правда завораживает, когда пульсирует в зелёном-дождавшемся-решившемся — от такого уже не сбежишь. Да и не хочется. Огни пропадают, когда Яку закрывает глаза, пропадают с поля зрения и влетают сразу под кожу, и Лев целует медленно, как будто вечность, расписанную палитрой сигналов, натянутую до подрагивающих коленей и вынуждающую по-хорошему взвыть, и Яку ерошит ему волосы и цепляется за плечо, кусает нижнюю губу и оказывается спиной вжатым в диван, и деться некуда, только если навстречу друг другу, сплестись и срастись, укусить и впиться, прижимать к себе почти лихорадочно и задорно обхватить ногами, почему бы и нет, мать его, почему бы вдруг нет. Яку запоздало улавливает краем уха шум и дёргается от зажжённого света. — Хоба! — Куроо, увидев творящееся на диване, давится собственным вскриком. — Господи блять, я думал, вы спите и просто напугаетесь! — Придурок хренов, какого ты вообще тут забыл?! — орёт Яку из-под Льва, приподнимается на локтях и швыряет в Куроо подушку. — Это мой дом так-то, но я всё равно извиняюсь! — Куроо ловит подушку и испуганно смеётся. — А ты чего ржёшь? — прыскающему Льву достаётся шлепок по лбу. Яку отвлекается на смеющегося в дверях Акааши, тычет в него пальцем и возмущается: — Почему он не спит?! Куроо оборачивается на затихшего от привлечённого внимания Акааши и гаркает: — А ну кыш спать! — А ну не ори на него! — вмешивается взявшийся откуда-то Бокуто. — А то я щас тоже наору на Кенму! Он окликает проходящего мимо Кенму: — Чё ходишь тут, иди спать! — Охуел? — Кенма повышает голос в ответ. — Ты охуел орать на него? — встревает Акааши. — Вы охуели материться тут? — орёт на них задыхающийся от инфаркта Куроо. — Да съебите вы уже все спать блять! — перекрикивает всех взбешённый до нервного тика Яку. Куроо бьёт по выключателю и гасит свет, и орущее сборище с хохотом уносится прочь. Яку смотрит им вслед, так и сидит на диване и ждёт, когда хоть немного угомонится пульс. Лев сжимает его плечо и слегка тормошит, чтобы расслабился, обращает взгляд Мориске на себя и медленно ведёт пальцами до кисти. — Отвлекают тут всякие, — обхватывает запястье и тянет вниз, укладывая на себя. — Никакой личной жизни в этом дурдоме, — Яку не сопротивляется, падает на Льва и целует уже сам. Неугомонный Куроо заваливается в комнату через пару минут и снова включает свет, вынуждая Яку с шипением шугануться. — Вообще-то Бокуто с Акааши должны тут спать, не прогоняй их! Он игнорирует ненавистный взгляд Яку, заводит в комнату Бокуто с Акааши и укладывает их на второй половине дивана. — Не стану тогда раскладывать, на угловом спокойно поместитесь каждый на своей стороне. Акааши, пока устраивается, предупреждает: — Если услышите какие-то подозрительные звуки — не обращайте внимание. — Ты же говорил, что вы на людях ведёте себя прилично, — припоминает ему Яку. — Да, но я не уточнял, что мы делаем в темноте. Яку устаёт от них всех, вымученно хнычет и валится на Льва, утыкаясь носом в его плечо. Лев успокаивающе гладит его по голове и накрывает их двоих сползшим пледом. Куроо укрывает и Бокуто с Акааши, садится на пол, обнимает себя за колени и любуется укутанным уютом. — Я вас так мило всех уложил, я такой гостеприимный и заботливый молодец, — он оглядывается на стоящего сбоку Кенму. — Да, Кенма? Кенма вместо ответа наклоняется и чмокает Куроо в щёку, после чего спокойно уходит из комнаты, выключив за собой свет. Куроо сидит неподвижно несколько секунд, расплывается в дурной улыбке и ложится на пол от чувств. — Ну и чё ты разлёгся, вставай и вали уже, — подгоняет его Яку. — Щас-щас я уйду к Кенме в спальню, — уже в полусне отзывается Куроо и переваливается набок. — Я ж не дурак на полу спать. Яку с тяжёлым вздохом скатывается со Льва на диван, разворачивает его, вовсю зевающего, к себе, устраивается рядом, прижимается и обвивает руками — смотри, каким я бываю очаровательным, когда наорался на идиотов и вымотался. Он закрывает уставшие от миганий глаза, дожидается ответных объятий и наконец-то засыпает. Утром первый просыпается Куроо. — Где Кенма? — паникует он с пола, тревожно озираясь. Яку, тоже вынырнувший из сна, выбирается из обнимающих его рук и хватается за гудящую голову. — Кенма ушёл спать в твою комнату, — успокаивает он перепуганного Куроо и трёт заспанные глаза. — Он же не дурак на полу спать. — А как же я? — А ты дурак. Яку смотрит на другую часть дивана — Бокуто с Акааши по-прежнему спят, прижимаясь друг к другу под пледом. Зато плед, которым были накрыты они со Львом, уже давно сполз — Яку скинул его во сне, потому что от Хайбы грело как от взбесившейся печки. Яку свисает с дивана и набрасывает плед на Куроо — тот кутается в него, не раскрывая глаза, благодарно кивает и снова засыпает — хмыкает с дурака, лениво потягивается и зевает. — Ты мне нравишься. Яку дёргается и оборачивается — Лев смотрит на него сонно и восхищённо, растрёпанный и на редкость тихий, такой домашний и чудесный. — Серьёзно? — наигранно удивляется Яку. — Ну просто вдруг ты не понял до сих пор. — Спасибо, что пояснил. — А глянь, что у меня есть. Лев достаёт откуда-то из-под подушки припрятанную ещё вчера пачку чипсов. — Твою ж! — Мориске выхватывает пачку и плюхается обратно на диван. — Фу кошмар, люблю тебя больше всех на свете. Лев от услышанного немного подвисает, а Яку, наверное, и не соображает ещё, вряд ли соображал вообще когда-нибудь, вряд ли когда-нибудь захочется. Он забивает неловкую паузу хрустом и протягивает чипсы Льву: — Будешь? Лев кивает и утаскивает из пачки горстку, и теперь они хрустят вдвоём, в умиротворяющей тишине наблюдая за плавно затухающими и вновь зажигающимися огнями гирлянды. Яку думает, что какого-то чёрта сейчас творится лучшее утро, с которого только мог начаться новый год. Почаще бы таких, Яку бы с радостью подсел. Льву молчать всё-таки тяжело: — А ты меня любишь даже больше чипсов? — Ну ты с ума-то не сходи, знай уж своё место. Лев хрустит тише и задумчивее, и Яку не выдерживает и целует его в щёку — просто так, просто новый год, просто огоньки, просто ты такой хороший. Лев довольно лыбится, жуёт всё тише и вскоре вновь засыпает, уткнувшись носом Яку в шею. Теперь будет не только уютно и тепло, но ещё и щекотно — кошмар. Яку так и продолжает лежать и хрустеть под переливы цветных огней, особо любуется зелёными и подмигивает в ответ. За окнами отблесками расчерчивает небо такой дурацкий и самый лучший январь.