Галя в стране анонов (это предположение)

      Когда в Чешуйчатом Дворце все затихло и разошлись по своим покоям последние жалобщики, советники и прочие чиновники, Гуанъяо затворился в покоях и, усевшись за стол, приготовил писчие принадлежности. Прежде чем обмакнуть кисть в тушь, он задумчиво смотрел в окно, слегка хмуря брови.        «Милая моя матушка, - писал он. – Пишу тебе письмо и желаю счастья, благ и десяти тысяч лет жизни! Нет у меня никого ближе тебя, в Ланьлине мне одиноко, а на отца надежды нет никакой.»       Тут Яо печально вздохнул, поправил шапочку и вернулся к письму.        «А вчерась мне была выволочка. Госпожа Цзинь снова на меня осерчала, из-за того, что папенька с моей помощью к мамзелям от нее убег и две недели не возвращался. Кричала она на меня страшным голосом и швырялась курильницей. К шуму-то я привычный, а вот курильница тяжелая.       А на неделе зарубил я вэньским мечом цзиньского командира, для дела конечно! Но Не Минцзюэ это увидел, разбушевался пуще всякого и стал меня в харю этим мечом тыкать и на суд велел идти! Дескать, мечами врагов рубить надобно, а я с союзников начал!       А папенька надо мной издевается, велит к Вэням идти и красть у них военные секреты, а у них там бьют чем ни попадя. А пользы нету никакой. Утром дают ценые указания, в обед еще распоряжений подкинут и к вечеру тоже указания, а чтоб денег там, или почестей, то Цзини себе приписывают.       Милая моя маменька, сделай мне огромное одолжение, забери меня обратно в бордель! Нету больше мочи никакой… Кругом одно блядство а толку никакого! Только переливают из пустого в порожнее да интриги всяческие плетут! Нет бы потрахаться, как приличные люди! Так нет же, сядут в кружок с постными лицами да о политике шепчутся. А у меня после этих советов ощущение что меня всего цельная императорская гвардия того, переехала, два раза. И тому угоди и с этим не ссорься… Все запасы яду у меня повывели!       А еще Минзцюэ-дагэ лютует! Спустил меня давеча с лестницы и гуаньшаневым сыном обозвал матерно. К лестницам мне не привыкать, а вот за напраслину обидно было! Не похожи мы с ним ни капельки! Ему только дай по девицам таскаться, а я на гуцине люблю играть и ночами речи для Совета с эргэ обсуждать.       Драгоценная моя маменька, сделай милость, Буддой молю. Забери меня отсюда а то так и помру! Я тебе почести буду воздавать и при жизни и в посмертии. Хочешь, снова бухгалтером г-на устроюсь? Хотел было сам в Юньмэн сбежать, да боязно. Кругом война и дороги врагами перекрыты.       А Безночный город очень большой! Дома все богатые и господа злые, как собаки. Только одно хорошее видел – в пыточной жоханевской приспособы разные интересные. Каждая под свое дело обустроена. Да ладно так, что я не удержался и пару своих принес. За что был приближен и к интересной информации допущен… Даже жаль, что Вэнь Жоханя потом рубить пришлось…       Так что забери меня отсюда, а то тоска такая что вот-вот помру.»       Закончив писать, Яо задумчиво покрутил кисть в пальцах, а потом сложил лист вчетверо и надписал на нем: «В Юньмэн, матушке». Подумал еще и дописал: «самый лучший бордель, комната с синими занавесками».       Отправив письмо с верным человечком Яо улегся спать, представляя как приезжает за ним матушка в расписанном цветущими сливами паланкине…