(Не)позволительные вещи

(Писалось под SMNM – Everything) Дружбу Хёнджина и Чонина на первый взгляд можно назвать братской: постоянные подколы, небольшие драки в шутку, настоящая война за последнюю сырную чипсину в миске при просмотре какого-нибудь дешёвого боевичка. С другой стороны, она вовсе не такая, какой её видят другие. Это порой неприлично долгие взгляды, брошенные друг на друга практически одновременно, странные мысли в головах обоих, желания, слишком преступные для друзей. Как, например, совершенно нормальная для Хёнджина просьба: – Могу я укусить тебя за ухо? – Чонин давно не отрывает глаз с этой части тела друга, в то время как сам Хван продолжает смотреть дораму, согласно кивая. Ян практически неслышно подбирается ближе, совсем вплотную, кладёт ладони на плечо друга, медленно, с оттяжкой, тянется к уху и аккуратно прикусывает мочку уха, в которую вставлена маленькая серебряная серёжка-гвоздик. Хёнджин едва заметно вздрагивает, но не подаёт виду. Это всего лишь Чонин. Всего лишь. Парень задерживается ненадолго в таком положении, после отцепляясь от мягкой кожи и касаясь на этот раз губами холода серебра, мягко целуя. Всего лишь Чонин. «Чёрт бы тебя побрал, Чонин. Боже, ребёнок, что ты со мной делаешь вообще», – то, что крутится у Хёнджина в мыслях нескончаемым хороводом. От этого ужасно кружится голова. Но это нельзя назвать чем-то неприятным. Наоборот. Очень приятно. Чонин вновь прикусывает мочку уха, на этот раз немного сильнее, теснее прижимаясь грудью к предплечью старшего, заставляя того сдавленно охнуть, прикрывая на мгновение глаза. – Мне нравится этот костюмчик, – пытается говорить на отвлечённую тему, сосредотачиваясь на дораме, лишь бы избавиться от навязчивого наваждения из-за действий Чонина. Дело в том, что он не может ему сказать «нет». Ян теряет бдительность, отвлекаясь на экран ноутбука, примечая тот самый костюм, о котором говорил старший. Хёнджин может выдохнуть. – Ну, неплохой, да. Но в нём нет ничего такого, – недоумённо смотрит на Хвана, который раскраснелся, как рак, и пытается вернуть сбившееся дыхание в норму. Тепло, даже как-то по-отечески улыбается, чмокая старшего в щёку. – Давай посмотрим дораму, – вздыхает парень, – в прошлый раз я и так всё пропустил из-за тебя. – Прости, – в голосе ни капли вины, как и ожидалось. – Я и не ждал извинений от тебя, – хмыкает. Чонин отодвигается обратно к сваленным в кучу подушкам, на которые укладывается, мельком глядя на расслабившегося Хвана. Его лицо не выражает ничего, кроме, разве что, не напускной, как это обычно бывает, серьёзности. И непонятно, о чём он думает. Проходит несколько минут, прежде чем Хёнджин начинает слишком часто заглядываться на Чонина, что не остаётся незамеченным. Старший может быть и не говорит, но его душа требует внимания. И не чьего-нибудь, а именно Чонина. Его сердце требует Чонина. Его тело, в конце концов. И Чонин даёт парню то, чего он желает. Он вновь подсаживается ближе, хватается подушечками пальцев за воротник свитера друга, оттягивая вниз, прижимается носом к основанию шеи, втягивая такой знакомый и родной аромат Хёнджиновых духов, которыми он пользуется каждый день. Отчётливо пахнет пачули. Это, пожалуй, единственный любимый аромат Чонина. Хёнджин ёжится из-за внезапной щекотки, вызывая улыбку у младшего. – Хён, всё в порядке? – Кивок в ответ. – Ты ведь не против? – Не говорит, что именно, но Хван всё равно кивает. Он согласен на всё, лишь бы ближе и Чонин, который сейчас со свойственной ему нежностью кусает кожу у основания шеи. Брекеты немного больно царапают, влажные от слюны губы немного холодят. А голова кругом у обоих. Хёнджин не касается Чонина, никак не пытается ответить тем же — он никогда так не делает. Всегда только Чонин, Чонин, Чонин. Чонин сам идёт навстречу, без слов понимает желания, говорит за Хвана, которому порой кажется, что это он маленький мальчик, знакомый ему с малых лет и выросший в такого парня. – Хён? Хёнджина ведёт с этого странного и неприемлемого в их случае обращения. – Хорошо-хорошо, – не соображает, что вообще говорит сейчас. Когда Чонин неспешно перемещается на колени старшего, обнимая за шею и прижимаясь своим лбом к его — особенно. – Что хорошо, хён? – Смотрит прямо в глаза без капли стеснения. – Называй меня моим именем. – А ты разве не хён мне? М, Хёнджин? – Быстро чмокает в губы. Ещё раз. И ещё. Целует, очень медленно, тягуче, осторожно, чтобы не повредить совсем недавно зажившую ранку на губе, которую случайно оставил в прошлый раз, прокусив розовую кожу до крови. Старший был в обиде не за это, а за то, что требовал продолжения банкета, но Чонин, будучи слишком заботливым, кинулся обработать рану, а после ещё неделю даже близко не тянул свои ручки к хёну, на что тот тоже знатно дулся. Хван не удерживается, приникая ближе, обхватывая тощую спину подростка, и приоткрывая уста навстречу обжигающе мягкому поцелую. Чонин временами отстраняется, снова кусает ухо, подбородок, скулу, возвращается к губам, красиво блестящим в свете лампы и немного распухшим от напористых поцелуев. А Хёнджин понимает, что серию придётся снова отматывать назад.