Долгосрочный компромисс

Я всегда удивлялась, когда слышала сумбурную и торопливую речь взрослых. Мне было непонятно, зачем взрослые так много говорят, зачем пускаются в долгие рассуждения, сбиваясь с мысли, перескакивая с темы на тему, стягивая суть стальными объятиями сбивчивых разъяснений. Я не любила говорить. Мне нравилось проводить большую часть своего времени за книгами или исписывая пожелтевшие листки тетради в клетку карандашом. Это было куда интереснее, чем бегать за старшими хвостиком, лупить палкой по гладкой поверхности луж, пинать камешки мыском туфель или же донимать взрослых вопросами «почему/зачем/куда?». Мало у кого из взрослых хватало терпения отвечать на вопросы детей. Наверное, отчасти, потому что они и сами не знали большей половины того, что интересовало малышню. От излишней говорливости меня избавила мать еще в трехлетнем возрасте. Дядя Слава подсовывал мне книжку с яркими картинками, ставил передо мной сковородку со все еще горячей жареной картошкой, включал погромче радио на кухне и запирался с мамой в своей спальне. Я никогда не спрашивала у матери, почему мы ходим к дяде Славе, когда мама говорит папе, что сегодня надо к врачу меня отвезти или на танцевальный кружок. Теплыми вечерами папа выходил со мной на прогулку, но чаще всего мы делали небольшой круг возле детской площадки, а после отец усаживался за стол с соседями и играл в домино. Когда настроение у него было очень даже веселое, он начинал хвастаться моими достижениями в танцах (со слов матери). Его приятели со скамейки дружно ахали и тут же просили показать меня мой самый лучший танец. Танцевать я не любила, я вообще не понимала, почему именно этот кружок моя мать использовала для прикрытия своих встреч с дядей Славой? Наверное, она считала, что все девочки мечтают стать великими танцовщицами, как Майя Плисецкая. Уж лучше бы она записала меня в кружок лепки горшков или кройки и шитья, тогда бы мне не пришлось изображать танец лебедей, у которой перебиты все крылья, а лапы вывернуты наизнанку. Мужики ржали, протягивая мне конфеты и сочувственно похлопывая смущенного отца по плечу. По возвращению домой отец кричал на мать. Их диалог всегда был один тот же: — Мила, скажи на милость, каким бездарям мы платим такие сумасшедшие деньги каждый месяц, если наша дочь до сих пор танцует, как слон на батуте? — Мне сказали, что в этом возрасте мало кто может похвастаться мастерством, — бросается на защиту моих мнимых учителей мама. — По крайней мере, Алехандро, наша дочь не будет страдать сколиозом, плоскостопием и слабым иммунитетом! — Тогда может нам следовало отдать ее на каратэ? — ворчит устало папа. — Хватает и того, что Николя после своих секций постоянно крушит что-нибудь в этом доме, — цедит сквозь стиснутые зубы мама. В тайне она дико ненавидела пасынка, который от первого брака ее нынешнего мужа достался ей вместе с жилплощадью и пропиской в Москве. — Я не понимаю, почему ты до сих пор не можешь найти к мальчику подход? — удивляется отец. — Честное слово, Мила, прошло уже пять лет, а вы до сих пор, как кошка с собакой. Милая, — он смотрит покрасневшими глазами на меня, — позови своего брата к столу. Тебе обязательно нужно наладить с ним контакт, — доносилось до моих ушей сквозь незакрытые двери кухни. — Опять ругаются? — хмуро спрашивает брат, когда я взбираюсь на его кровать, вытряхивая из карманов сладости, которыми щедро одарили меня сегодня соседи за маленькое шоу. — Он меня зовет? — уточняет Николя, я молчаливо киваю, распределяя конфеты на две равные кучки. Считать меня научил дядя Толя, который был преподавателем математики у моего старшего брата в школе. Мы перестали ходить к нему в гости, когда папа случайно узнал, что Николя гуляет со своими друзьями-разгильдяями вместо того, чтобы усердно подтягивать свои знания на внеклассных занятиях с Анатолием Петровичем. Дома тогда случился страшный скандал. Я никогда не слышала, чтобы папа так громко кричал, а мама слезно умоляла его не уходить. Николя удалось выскользнуть из квартиры под шумок, а мне оставалось лишь включить погромче радио и продолжить раскрашивать какие-то нелепые картинки из книги сказок. Мама никогда мне их не читала, а брат называл сказки — детской ерундой, и все время повторял мне, что сказки писали какие-то дураки. У папы не было времени, в отличие от нашей соседки, бабы Оли, которой меня оставляли на попечение, когда детский садик закрывался на карантин, а на работе у родителей случался аврал. Баба Оля была женщиной одинокой и никогда не имевшей собственных детей. Иногда мама, сплетничая с подружками, сквозь короткий смешок говорила, что наша соседка всю свою жизнь посвятила карьере, а в итоге на старости ей и стакан воды некому подать. Моя мама в этом не оказалась права. Она так и не узнала о том, что стаканы воды на старости лет ее соседке-карьеристке приносила именно я. — Сегодня какую почитаем? — ласково спрашивала бабушка Оля, приглаживая мои спутанные волосы. Я всегда усаживалась рядом с ее креслом на полу и внимательно слушала тихий и убаюкивающий голос. Сказки всегда выбирала я исключительно по картинкам. Баба Оля тихонечко смеялась и настоятельно приговаривала: — Выбирай не по обложке, а по содержанию. Боже, если бы знала только она, что спустя каких-то пятнадцать лет ее наставление окажется бессмысленным! Люди научатся к тому времени обертывать самые красивые моменты в яркую обложку и преподносить ее народу, как очередное чудо света. А на деле, разворачивая обертку, все вдруг начинали чуять настолько омерзительную вонь, что прочно въедалась в кожу и накрывала удушливой волной тех, кто повелся на изысканные и завуалированные речи пиарщиков и маркетологов. Но баба Оля не знала о том, что ожидает нас всех впереди, в конечном итоге, она не обладала даром прорицания, а скорее уж страдала от подслеповатости и плохого слуха. Ей приходилось выдумывать сказки на ходу, а я не стремилась указать ей на разрозненность между услышанным и тем, что написано в книжках. В сказках бабушки Оли добро и зло всегда находили компромисс. Она всегда повторяла, что воюющие между собой люди никогда не побеждают, каждый из них является тем, кто чем-то пожертвовал во имя самодельной короны. Полагаю, что тогда она подразумевала совершенно иное. Но мне нравилось думать, что мир не делится на инь и янь, что где-то есть и золотая середина. — Господи, да сядь ты уже прямо, — всплескивала в раздражении руками мама, когда я, сгорбившись, ковырялась в своей тарелке. — И начинай уже есть! — Мила! — внезапно отец повышал голос, отрывая взгляд от газеты «Коммерсантъ». — Зачем ты кричишь на нее? Если она не голодна, то пусть идет спать, делов-то? Мать облегченно выдыхала, когда понимала, что муж на ее стороне, а это случалось в последнее время все реже и реже. Я ловила на себе не менее раздраженный взор отца и молча слезала с табуретки и плелась в ванную для проведения вечерних процедур. Чистка зубов, умывание, расчесывание волос, переодевание. Когда закончился мой первый день в первом классе (такая уж тавтология) отец спокойно встретил мать на пороге дома с чемоданами в руках. — Я ухожу. — Командировка? — натянуто улыбнулась мать, хотя напряжение в квартире можно было рубить топором, даже не заточённым. — Нет, Мила, я хочу развестись. Точнее, я еще неделю назад подал бумаги на развод, — невозмутимо ответил ей отец. — А как же дети? — ощетинилась в то же мгновение мама. Она не спрашивала, почему он уходит, словно причина давным-давно была известна и понятна. — Как обустроюсь, так и решим, — пожал небрежно плечами супруг. — Пожалуйста, как придут бумаги на развод, не затягивай, просто подпиши. — Нет! — воскликнула яростно мама. — Мила! — осадил ее тут же отец. — Не будем выносить сор из избы! Разойдемся по мирному, я буду помогать тебе и Вивьен, но избавь меня хотя бы на сегодня от своих наигранных истерик! — Да как ты можешь? Ты оставляешь меня одну с дочерью? Что я скажу Ви? Что она будет думать о тебе? — Дорогая, не держи нашу дочь за глупышку, она давным-давно сделала свой выбор, — он посмотрел на меня так, словно желая испепелить прямо на месте. — Она выбрала тебя, а не меня. — Вивьен — еще ребенок! — закричала отчаянно мать. Наверное, это был первый и последний раз, когда мама защищала меня от кого-либо. — О, нет, милая! — рассмеялся сухо отец. — Ты не пожелала принять Николя, теперь разбирайся со своей жизнью самостоятельно. И знаешь, — он вдруг поставил чемоданы со своими вещами на пол и опустился передо мной на колени, аккуратно поправляя в последний раз плохо завязанные бантики на двух косичках, — если ты чего-то не дополучишь в своей жизни, то смотри на ту, что сейчас стоит за твоей спиной, — он натянуто улыбнулся, когда я обернулась и посмотрела на свою маму. — Извини, родная, но я никогда не сумею простить тебе того, что ты так долго покрывала похождения своей матери. Ты выставила меня посмешищем перед всем городом, понимаешь? — спросил он тихо, я безучастно кивнула в ответ. — Я помогу тебе поступить в любой университет, но как только ты его окончишь, больше никакой поддержки от меня не будет, и я не хочу видеть тебя или твою маму в своем доме никогда. Хорошо? — Господи, как ты можешь? — мама буквально завопила, утирая ладонью слезы с щек. — Она же еще так мала. — Нет, Мила, ты просто не понимаешь, какое чудовище мы с тобой уже воспитали, — улыбнулся ей папа. — За Николя я приеду через несколько дней. Когда за ним захлопнулась входная дверь, я внезапно ощутила, будто это закрылась не дверь квартиры, а моей клетки, в которой я буду сидеть до тех пор, пока отец не перестанет выплачивать деньги моей матери. После развода матери досталась трехкомнатная квартира в центре города, приличные отступные, алименты и право опеки надо мной. Отец исправно отправлял своей бывшей жене каждый месяц достаточную сумму денег, чтобы мы ни в чем не нуждались. Мама успешно пользовалась предоставленной финансовой поддержкой, оплачивала мои секции, школьные экскурсии и всё то, что по её мнению способствовало моему образованию. Оставшуюся часть денег она тратила на себя и своих непостоянных любовников. Свободное от занятий время я проводила у Ольги Петровны, нашей соседки и бесплатной няни для меня. Я чувствовала себя ненужной и даже каким-то бременем для своей матери, которая была вынуждена мириться с моим присутствуем в своей жизни из-за денег Алехандро. Со временем я привыкла к тому, что родители буквально насильно вычеркнули меня из своих жизней и спихнули всю заботу о своем ребенке на пожилую женщину, которая даже не приходилась нам дальней родственницей. Наверное, именно это послужило причиной для того, что я стала всё больше и больше закрываться от окружающих, держать свои эмоции под контролем и испытывать постоянное презрение вперемешку с ненавистью к тем, кто подарил мне эту жизнь. Баба Оля умерла спустя семь с половиной лет, когда мне вот-вот должно было исполниться пятнадцать. Моя мать мертвой хваткой вонзила свои нарощенные когти в мои худые плечи, словно удерживая от бессмысленных рыданий. Возле могилы собралось мало народа: два служителя похоронного бюро, да я с мамой. — Надеюсь, эта старая плесень смогла прикипеть к тебе всей душой, чтобы переписать на тебя свою квартирку или что-нибудь еще, — прошипела ядовито мама, бросая заигрывающий взгляд в сторону полноватого начальника кладбища. Мужчина улыбнулся ей в ответ, переводя свой крысиный взгляд на меня. — Улыбнись, — острый локоть матери вонзился в мои ребра, заставляя болезненно вскрикнуть. — Молчи! Тебе скоро в институт поступать, если эта старуха не оставила тебе ни гроша, то будь уверена, что я не собираюсь жить впроголодь, только потому что твой дерьмовый университет дерет с три шкуры… Дальше можно было не слушать. С того дня, как ушел отец, мама винила именно меня в своих бедах. Всегда говорила, что ей было бы гораздо легче ужиться с Николя, если бы я постоянно не вертелась под ногами. Но основная причина ее ненависти заключалась не в том, что отец не желал знать ничего о своей бывшей второй жене, а в том, что он ежемесячно требовал от нее чеки на расходы на мое образование и обучение в разных секциях. Помимо школы я посещала еще шесть кружков: фехтование, рукопашный бой, настольный теннис, пение, автомеханику, рисование, танцы (моя мать так и не смогла убедиться в том, что танго и Майя Плисецкая стоят на разных нишах) и множество других разных курсов. К восьмому классу я уже неплохо готовила, могла сшить кофту, мужские трусы, связать огромную салфетку под китайскую розу в школьном кабинете и даже смастерить табуретки. — О, Виви, — зубоскалил добродушно наш сосед дядя Вова, — как дела в школе? — Отвали от девчонки, — пихал его в бок раздраженно дядя Сеня. — Иди домой, детка, — провожая меня сальным взглядом, щебетал дядя Леня, с которым в последнее время заигрывала мама. Я ненавидела свою жизнь, школу, одноклассников, соседей, двор и даже город. — Куда ты собираешься поступать? — словно невзначай спросила меня мама, я судорожно сглотнула. — Еще выбираю, — буркнула я, уткнувшись в книгу. — Как насчет машиностроительного? — поинтересовалась мама, а мне вдруг захотелось зарычать и с белой пеной в уголках рта ощетиниться. — Леонид Владимирович может посодействовать… Рычание превратилось в бешеное клокотание внутри грудной клетки. Я прекрасно знала, что содействие дяди Лени означает, что бухгалтерия университета выставит чек на большую сумму, чем положено, чтобы мама смогла слетать с очередным любовником в Таиланд или на Гаити. — Малыш, какая на хрен Турция? — сердится дядя Толя, швыряя подушку в угол комнаты. — Твоя дочь настолько отсталая, что даже не может сложить два плюс два? — Нет, милый, — воркует мама, — ей бы больше подошли предметы, где надо молчать и только писать… — Пусть тогда валит в ракетостроительный, — кричит мужчина. — Ты обещала Гоа! На хера мне сдалась твоя Анталия? — Ну не сердись, — мать ласково касалась его небритой щеки. Меня в этот момент передергивало от отвращения, терпеть не могла, когда эти небритые щеки случайно соприкасались с моей кожей. Дядя Толя почему-то считал, что, целуя меня при каждой встречи, я стану к нему более благосклонно относиться. — Полетим на Гоа, когда Виви поступит в институт. — Хорошо, Анталия так Анталия, — тут же шел на уступки мужчина, ловя на себе мой безразличный взгляд. — Мила, твоя дочь может смотреть на меня более осмысленно, а не так, словно я — пустое место для нее? — ворчал недовольно дядя Толя, почесывая грубыми пальцами свою щетину на лице. — Вивьен, иди в свою комнату! — кричала на меня мать. Я молча удалялась, успевая напоследок скривить губы в презрительной усмешке. — Сделай это еще раз и останешься без ужина, противная девчонка! — Я так и не понял, почему Алехандро не заберет ее к себе, — хмуро бубнил себе под нос новый сожитель моей матери. Это не было вопросом, потому что мать обычно небрежно пожимала плечами, будто давая понять, что она и сама не в курсе, от чего мой папаша лишь присылает ей деньги на мое содержание. — Интересно, а ты также слаба на передок, как и твоя мамаша? — противно хихикал дядя Леня, когда мне не удавалось проскочить мимо картежного столика во дворе незамеченной. — Может, станцуешь для нас по старой памяти? — Я же сказал тебе отвалить от ребенка! — дядя Сеня швырял на деревянную поверхность стола колоду карт и поднимался со скамейки, нависая над соседом своей грузной тушей. Вообще, он был неплохим мужиком, только вечно угрюмым и потным. — Еще раз к ней прицепишься, и я тебе последние зубы пересчитаю, понял меня? — Да ладно тебе, чего завелся? — боязливо втягивая шею в худые плечи, бормотал дядя Леня. — Уже и пошутить нельзя. — За такие шутки сажают минимум на пять лет, — отвечал дядя Вова, с плохо скрываемым сожалением провожая меня взглядом. — А ты даже не смей смотреть в ее сторону, — толкал его в плечо дядя Сеня, замечая его сальный взор. — Ей еще восемнадцати нет. Прибью на хрен, если станете развращать малолетку. — Ну, значит, подождем ее совершеннолетия, — натянуто шутил дядя Вова, за что тут же получал сильный подзатыльник от тяжелой руки Сени. — Да угомонись ты уже, — верещал он, подскакивая со скамьи, — а то я сам сейчас займусь рукоприкладством. — Кишка тонка, — хмыкал неоднозначно дядя Сеня, прекрасно осознавая, что мужики готовы только языком чесать, а когда до дела доходило… — Какой еще к черту Гарвард? — ржал как конь дядя Толя, когда мама сообщила ему о том, какой университет я выбрала для поступления. — С ее-то куриными мозгами? — Пусть сваливает хоть на все четыре стороны, — отмахивалась безразлично мама. — Лишь бы Алехандро чеки продолжал присылать. — Кстати, а что там с завещанием бабки? — внезапно проявлял интерес к покойнице мужчина. — Нотариус сказал, что завещание вскроют на совершеннолетие Вивьен, — хмурилась мать. — Полагаю, что старуха тем самым решила оставить меня с носом. — Квартирка отойдет к твоей слабоумной? — удивлялся дядя Толя. — А впрочем, если она в восемнадцать еще будет учиться, то все равно будет считаться несовершеннолетней. Таким образом решать за нее будешь ты, а следовательно, и распоряжаться всем имуществом… — Что ты этим хочешь сказать? — спросила мать, а я напрягла слух, стараясь не шуметь в своей комнате. — Что ты можешь продать и получить все то, что ей оставила полоумная старуха, — коротко хохотнул дядя Толя. — Ты что, живешь со мной только из-за денег? — внезапно взвизгнула мама, швыряя кружку с остывшим чаем в сторону мужчины. — Что ты брешешь? — заорал сожитель, едва успев увернуться от летящей в него посуды. — Хорош уже молоть языком! Не из-за денег я тебя люблю, кошка ты плешивая! — голос его уже успел повыситься до фальцета. Я презрительно хмыкнула, услышав бессовестное вранье дяди Толи. После ухода папы мама совсем себя запустила, красила волосы в рыжий цвет, рисовала карандашом брови и поправилась килограммов на пятьдесят. Теперь уже мало что осталось из того, что напоминало бывшую стройную блондинку на высоких каблуках. От Милы Базен осталось лишь имя да фамилия. Даже глаза, некогда ярко-зеленые, теперь уже потускнели и напоминали болотную жижу. К всеобщему удивлению, двери Гарварда приветственно распахнулись передо мной, пока дядя Толя с мамой праздновали мой отъезд бутылкой дорого шампанского, купленного на деньги папы.