На двоих

Руки Салли если не приведут любого нормального человека в ужас, то точно заставят поморщиться. Худые молочно-белые веточки с виднеющейся из-под тонкой кожи голубой сеткой вен, несколько глубоких шрамов, пересекающих запястья левой руки, и бесчисленное множество тех, что поменьше, разбросанных по светлому холсту кожи розовыми мазками, яркие красные порезы и свежие ожоги, неловко залепленные пластырями в попытках хоть сколько-нибудь сгладить вину за эти импульсивные поступки перед теми, кому он был дорог, небольшие ладошки, пострадавшие от когтей Гизмо во время их очередной шутливой битвы, короткие пальцы с появившимися от усердной игре на гитаре мозолями, обкусанные ногти с местами облезшим черным лаком. Салу и самому было неприятно смотреть на это безобразие, но привыкнуть к их виду пришлось — все-таки эти дурацкие конечности были довольно полезным и удобным инструментом для взаимодействия с внешним миром, и, особенно, с Ларри. Уж у него-то руки были посимпатичнее. Под приятного теплого оттенка кожей скрывались сильные мышцы, способные объяснить любому мудаку, считающего нужным пошутить про его длинные волосы и подведенные глаза, или, того хуже, обидеть Салли, что этого делать не стоило, а еще знающие, как короткими штрихами набросать на кусочке клетчатой бумаги удивительно подробный портрет девушки, сидящей напротив него на автобусной остановке. Пятна краски, оставшиеся после нескольких часов, проведенных за мольбертом в порыве вдохновения и парочка рваных шрамов от былых приключений могли рассказать многое о Ларри, как и свежие раны, появляющиеся все чаще после знакомства с Фишером из-за их бесконечных приключений и совместной тяги к идиотским идеям. Стоит ли говорить, что использовать руки именно для прикосновения к этому синеволосому недоразумению нравилось Джонсону больше всего? Они сошлись в своих желаниях. Салли хотел любоваться тем изяществом, что появлялось в движениях Ларри во время рисования, хотел наблюдать за его напрягающимися мышцами на уроках физкультуры, хотел знать, чем отличается текстура подушечек его пальцев от кожи на запястье, хотел видеть и чувствовать. Ларри, в свою очередь, восхищался упрямостью Сала, и желал видеть это в появившихся на подушечках его пальцев мозолях, свидетельствующих о продвижении по пути гениального гитариста, желал предотвращать все его попытки навредить себе, желал чувствовать, что его старания дают свои плоды, и спустя время, прикасаясь к хрупкому предплечью друга, чувствовать, как последний особенно глубокий порез затягивается тонкой кожей. Совершенно очевидным для них обоих стало, что, однажды, возвращаясь домой после очередной прогулки и залипнув на дотлевающий закат, один из них абсолютно спокойно, словно так и должно быть, протянет руку другому, мягко обхватывая его ладонь, будто ожидая ответа. А ответом станет медленное поглаживание костяшки на большом пальце, утверждающее, что теперь так будет всегда и это станет новой нормой. Так и произошло: теперь при любой возможности, даже при одноклассниках, Ларри не стеснялся держать Сала за руку, чтобы поддержать, успокоить, обозначить свое присутствие, а иногда — просто напомнить окружающим, что очередная глупая шутка над Салли может стоить обидчикам пары выбитых зубов.