Собирая букет

Мы сидели и пили затхлый чай с пахнущим теплотой хлебом, который сверху был устлан коркой меда. Хруст раздавался по всей усеянной лучами солнца кухне, она была с высокими потолками но маленькой площадью, и на удивление, все тепло которое накапливалось в ней не улетало в открытую форточку с лёгкой тюлью (забрать бы ее оттуда, а то и правда улетит), а распространялось между мной и Эдилем. Как раз таки его конский укус создавал такую волну мурашек и заставлял хмыкать от хруста и упавших мимо стола крошек. И благодаря ему мы сидели и ели этот хлеб. Уже утром, я смог разглядеть в дымке рассвета что это вообще за квартира. Небольшая, на две комнаты, ванную и кухню, которая медленно перетекала в коридор, где Кир обнаружив содранные на половину обои, и пару рандомных маков на стене. Нарисованные, они были чем-то странным на бледной шпаклёвке, но подойдя ближе парень понял в чем дело: серединкой были отверстия от пуль, а лепестки (как же он надеялся что это не чья-то кровь, к которой он прикасался) из красных хаотичных отпечатков пальцев. Довольно маленькие, детские? Он тряхнул головой и чихнул. Пыль под ногами ( и в лёгких, судя по всему), не давала нормально дышать, поэтому пока казах беспросветно дрых, то Кир по-хозяйски открыл маленькое как и он сам окошко на кухне, а оно скрипнуло, как в лечебнице. Правда, в воспоминаниях, за тонкими стёклышками виднелись весьма неподвижные чугунные наконечники спаянные в решетку. «Чтобы такие ума лишенные не сбежали,» – закрутилось в голове, но срочно нужно было переключить внимание на что-то новое, чем и стал кухонный шкафчик. В животе вовремя заурчало. Они так и не поели вчера нормально, а сейчас он даже не знал что взять. Хотя, заглянув внутрь можно было понять что брать нечего: банка растопившегося кофе, пачка запечатанного чая (дешёвого пойла между прочим), серая непримечательная мука и банка этого самого меда, которому видно сто тыщ мильен лет, ибо из-за засахаренной крышки Кир стал херачить банкой по краю стола, чтобы эта злосчастная мембрана перестала разделять его и сладкое. И вспомнил о том, что Эдиль вообще-то спит в соседней комнате, но только когда этот самый Эдиль вырулил из той самой комнаты, сонно потирая руками лицо, будто пытаясь стащить его руками и не видеть Кира в такую рань. Тот даже не извинился, протягивая банку сильному мужчине, который в два счета открыл ее руками поставив на стол, и красные глаза метнулись на желточного цвета массу в стекляшке. «Это потому что я ее нормально отклеил от горлышка.» Очень хотелось бы в это верить, а не в свою беспомощность. – Я хочу есть. Мои губы озвучили список продуктов что мои же руки нашли в шкафчике, но в холодильник я не лез, и это за меня сделал мужчина, уходя после со стаканом к плите. Странно, что я первый нарушил молчание, пока Эдиль как реально конь! раздувая ноздри пил воду. После этого ещё долго смотрел на меня, и там так и мелькали слова зачем я его пустил в дом, и за что мне такое несчастье, но рот сказал другое. – Подождёшь. И это нихрена не вопрос, ибо шоколадный мужчина (может я на это и повелся? Люблю молочный шоколад) натянул на себя кожанку, которая мелькнула в проёме, и вышел прочь. Я очень надеялся что он вышел купить в магазине какого-то богом забытого доширака, легкозапариваемой херни, но он вернулся с дрожжами и сахаром, и стал месить тесто. Через час судорог моего желудка в коликах он достал ароматный хлеб, и на эти звуки я молча вылез из постели. Мы так и не разговаривали, не спрашивали друг у друга о вчера, ибо смахнули бы этими вопросами весь трепет утра, (такие душевные беседы нужно отложить на вечер), и в тишине прерываемой шумом извне пили самый вкусный чай на свете, с пахнущим теплотой хлебом, который сверху был устлан коркой меда. А все почему? Да это все объяснялось одной причиной. Он сделал его для меня. Не просто потому что нужно было есть (как мама, которая готовила обеды в школу, пока была настоящей мамой), и не потому что было жалко, а просто... Для меня. Он поделился бутербродами в поезде, и сейчас сидел и грел своим присутствием всю кухню. Вот оно что. Какое же теплое солнце осенью? И вроде бы все как обычно, нос, губы, волосы, глаза. А вот для меня нет. Нос перебит (его хотелось выровнять поглаживаниями), губы пухлые, и теплые в воспоминаниях, волосы отливают шоколадом, тем, который горький как зараза. И глаза. Янтарь и Стекло. Два огонька, в которых хотелось поселиться, как в самый милый и хвойный домик в лесу, а эти два мерцающих зрачка – приглашение. И Киру не нужно было это приглашение. Ему не нужно было сердце. Ему нужно было согреть свои кости этой осенью.