21/V. 23. Петроград.

23/XII. 25. Ленинград.

      Долго тянулись минуты, растягиваясь будто бы на часы, в последние несколько суток. Не знала беременная женщина, какое время суток за окном нынче, да и какой день находится уже тут. Лишь при появлении Кусикова неожиданно для себя узнала: находится здесь всего лишь три дня! Эти несчастные трое суток казались некой вечностью, скрыться от которой невозможно было практически. Знала лишь с точностью женщина темноволосая одно: живой из этой ситуации не выйдет, расстреляют. Да и смирилась уже со скорой смертью, делать было нечего. Не будет больше ни счастья, ни любви, ни новой написанной картины, ни новой выпитой кружки зеленого чая в любимой квартире. Все рухнуло в момент. Казалось бы, выход так близок! Ну откажись ты от своих убеждений, милая художница! Отпустят тебя сразу же, посмотрев на беременность твою. Пощадят, так уж и быть. Но разве могла предать так всех темноволосая? Разве могла предать Российскую Империю; страну, в которой родилась и выросла? Разве могла предать свои убеждения? Свою страну. Свои убеждения. — Машенька, — тяжелый вздох слетает с уст Сандро, крепко обнимающего лучшую подругу. Сам мужчина был в трезвом уме, но все-таки не хотел признавать очевидного; не хотел верить в скорейшую гибель любимой художницы. Клялся и обещал не только своим верным друзьям и самой беременной женщине, что сделает все возможное ради ее освобождения, но и самому себе, — Как ты здесь? Потерпи немного. Скоро вытащим тебя отсюда. Не дам я тебе здесь сгинуть, обещаю. — Все пока что нормально. Кормят хорошо. Сплю, в основном. — еще более немногословной сделалась нынче Мария, отводя потухший взгляд темно-карих глаз от обеспокоенного мужчины. Однако тут же вспомнила про Сергея, и теперь можно было увидеть беспокойство во внешнем виде ее и нервозность, — Как Сережа? Что с ним? Его не арестовали? Где он находится? Пусть в Москву уезжает, пожалуйста. Ему сейчас опасно быть здесь. — Жив твой Есенин, жив. Не арестовали его. Не совсем здоров, правда, но. — не договорив до конца, вдруг услышал мужчина резкий возглас художницы. — Что с ним?! — женщина не на шутку перепугалась. Опять нарвался на кого-то в кабаке? Да или что серьезнее подхватил? — Успокойся, Маша. Горячкой маялся твой Сергун последние трое суток. Нормально все с ним, оклемался. Никуда не уедет из Ленинграда без тебя, — тут Кусиков замолчал резко. Не хотел говорить, однако пришлось, — Тут Сергун. После меня к тебе зайдет. — Сандро. Просила же я тебя. — разочарование свое не скрывала темноволосая, хотя прекрасно знала: не было иного выхода у лучшего друга. Обязан был он дать последний шанс увидеться женщине и мужчине. Обязан был. Тем не менее, не хотелось подвергать мужчину опасности. И без того проблем много. — Мария, ты сама знаешь: он бы не простил ни себе, ни мне, если бы не было возможности увидеть тебя. Он бы на своем настаивал. Да и не мог я так, понимаешь? Не мог. — вздыхает. Минута молчания между двумя образовывается. Будто бы прощаются. И без слов понимает художник всю уверенность Марии в своей скорейшей гибели. Без слов. Обнимает напоследок, нежно по спине рукой проводя, — Вытащу я тебя Маша отсюда, вытащу. Обещаю тебе. — Если вдруг со мной случится что, пообещай, что не дашь Сергею на дно пойти. Хорошо? Следи за ним. Не дай вляпаться в неприятности. Не оставляй его одного, пожалуйста. Будь рядом. Если деньги получится выручить с моих картин, то, пожалуйста, пусть они его детям достанутся, — вздохнув, женщина совсем не хотела выпускать друга из своих объятий. Тот лишь еле слышно ответил «хорошо», после чего покинул комнату, поцеловав напоследок Вишневскую в щеку. Через несколько минут в комнате появился кучерявый поэт. Женщина поняла, как все-таки была благодарна Сандро. Нужна была ей последняя встреча с Есениным. Без слов подлетев к мужчине и обнимая его, Мария теперь полностью осознала, как любит Есенина.       — Сереж, поднимайся, — раздался басистый голос Сандро над спящим поэтом. Есенин, укрывшись пледом, спал на диване. Кусиков навестил его день назад, но тот даже не заметил — пришёл в себя только сейчас. — Давай, давай, — подбадривал его друг. — Что с Машей? — спросил Есенин как только Кусиков его разбудил. — Ты в порядке? — заинтересовался мужчина, избегая тему Вишневской. — Я спрашиваю, что с Машей? — настойчиво повторил Сергей, искоса посмотрев на друга. Сандро замялся и долго не хотел ему отвечать. Потом сел рядом с Есениным и начал с тяжёлым вздохом: — Я договорился, ты можешь увидеться с ней завтра, пойдём вдвоём, — не торопясь говорил он, предупреждая возможную агрессию Есенина. Сергей не спал всю ночь: пытался писать — но ничего не выходило, пытался уснуть — но не получалось, пытался не думать о Вишневской — но все равно думал. Что она чувствует сейчас, находясь там? Как же их ребёнок?.. Неужели и правда все это Троцкий устроил ему в отместку? Да какое дело вообще этому жиду до поэзии, ему лишь бы революцию, да мировую, да поскорее подавай! Сергей не мог собраться с мыслями и решить, что завтра скажет Маше. Может, ей нужно передать что-нибудь? Может, ему даже подойти к ней не разрешат? Через решетку, Сергей Александрович, разговаривайте — порядки! Все оказалось куда благоприятнее: Сандро устроил им личную встречу. Сергей терпеливо ждал, пока Кусиков сам переговорит с Машей и подготовит девушки к встрече с поэтом, которого она явно не ждала у себя. Он знал характер Вишневской, знал, что та вряд ли согласится на какую-то помощь. Помощь, смешно! А он и помочь ничем ей не может! Ничем. Что потом ребёнку скажешь, а, Сергун? Что Сандро все решил? Атмосфера Шпалерки ещё больше усугубляла его моральное состояние и толкала на глупости, пусть ещё и не совершенные, но вполне серьёзно обдумываемые им в голове. К Кирову, нет, к Троцкому пойдёт! Киров здесь не при чем, он сейчас другим занят, а вот Троцкий, Троцкому авторитет нужен! Вы его, Лев Давидович, сами себе и подпортите, ха! Есенин все больше и больше нагнетал, пока ждал Сандро. Но вот, наконец, силуэт друга показался из-за массивной двери камеры, где сидела Маша. Кусиков сделал жест рукой, подозвав Сергея. Тот встал и подошёл к другу, оглядевшись ещё раз с каким-то нервозным содроганием. — Давай, — подбодрил его Сандро, положив руку на плечо. — Все хорошо, я предупредил. — Маша, — осторожно проронил поэт, войдя в камеру. — Маша, — протянул он шёпотом, полным и злости, и отчаяния, и сострадания. — Я клянусь, что вытащу тебя отсюда, клянусь, — Сергей тут же оказался около девушки, — все будет хорошо, ты веришь? Веришь? — спросил он, в упор посмотрев на неё. — Маша…       В первые часы заключения темноволосая ощущала некоторое волнение и необычную для себя нервозность (такого никогда прежде не случалось, и сейчас всю излишнюю эмоциональность смахивала на гормоны). Постоянно ходила туда-сюда и почему-то ждала, будто вот-вот увидит какого-нибудь знакомого на пороге камеры заключения, от которого услышит радостную весть о своем скорейшем освобождении отсюда. По глупости своей надеялась на поддержку со стороны отца. Чиновник же, уважаемый человек, к мнению которого всегда прислушивались. Но дни с необычайно медленной скоростью тянулись, а от скуки хотелось аж на потолок залезть. Это сыграло злую шутку с женщиной. Слышала краем уха разговоры некоторых людей, да и сама поняла — никто отсюда не выпустит ее, да и не собираются. Все, настал конец художнице на двадцать пятом году недолгой жизни. Еще немного поизображают вид бурной деятельности, а затем — расстрел. По началу хотелось плакать и выть от несправедливости бытия, но. Опять же, глупые гормоны. Вскоре все подобное сошло на «нет». Нужно было принять смерть с достоинством, а отказываться от своих принципов не собиралась нисколько. Надеялась хоть, что не будут такими живодерами и дадут ребенка выносить. А нет! Вряд ли будут медлить. Кормили здесь достаточно хорошо, ни на что жалоб не было. Хоть женщина выросла и в зажиточной семье, пусть и строгой, здесь чувствовала себя вполне нормально и не ощущала каких-либо неудобств. Да, даже привычная беременным капризность никак не проявилась. Да и вообще! Нет подобного в характере художницы, какие бы страсти с ее организмом там не происходили. Сохраняла хладнокровие и большую часть времени ходила туда-сюда, не желая сидеть на одном месте. Все думала о том, как бы любимого в чем-нибудь не обвинили. В то же время не представляла, как дальнейшая жизнь его сложится без нее. Опять запьет, уйдет в загул. Нет, нет и нет! Вновь Бениславская шастать вокруг да около будет. Пусть уж лучше вернется к Софье Андреевне. Та будет женщиной порядочной, и с ней вряд ли поэт пропадет. Об этом и хотела поговорить при визите мужчины. А он-то точно придет, знала его! Обнимая кучерявого поэта, Вишневская обеспокоенно думала о том, что надо сказать сейчас, в этот ответственный момент. Это, без сомнений, их последняя встреча. Девятнадцатое декабря 1925 года. В голове все перемешалось, и это случилось ведь в самый важный момент! Женщина слушала голос Есенина и понимала, насколько сильно он волнуется за нее, за их ребенка. У самой сердце билось с бешеной скоростью, и ей было крайне тяжело расставаться с Сергеем. Но ее судьба уже решена, изменить нельзя ничего; вряд ли Советская власть сделает исключение. Тем более, Троцкого наверняка заинтересовала личность художницы. И он уже точно знает об ее отношениях с поэтом. Пусть подавится этот жид. Все равно ни в чем не обвиняла Мария своего мужчину, а продолжала любить так же, как и раньше. Все крепче обнимала и понимала, как много нужно сказать. — Да, Сережа, верю, — с тяжелым вздохом молвит Мария, нежно проводя чуть подрагивающей рукой по золотистым кудрям поэта. На самом деле, она не верила. Точнее, не не верила. А уже знала, что ее расстреляют, — Но, пожалуйста. Если со мной что-то случится, пообещай, пожалуйста, что ты не уйдешь в загул. Пообещай, пожалуйста, пообещай. Что ты вернешься к Толстой и больше не будешь ходить по бабам. Сережа, пожалуйста. — Какие глупости тебе в голову приходят! — как-то дёргано рассмеялся Сергей, разочарованный холодностью девушки. — Не знаю никакой Толстой, знаю только Вишневскую Марию Александровну и Дарью Сергеевну Есенину, — он через силу ухмыльнулся и кивнул на живот девушки. — Я для мальчика имя ещё не придумал, — смущаясь, добавил он. — Сандро, значит, говорит начищать квартиру, выпустят скоро! А она что? Ну-ка! Что за глупости, Маша! — ругал ее Есенин, пытаясь ободрить. — Сережа, — все еще не пытаясь принять слова Есенина, Вишневская продолжала настаивать на своем. Конечно, за душу тронуло то, что мужчина придумал имя своей будущей дочери. Может, это был бы и сын. Но все равно сейчас не об этом хотела говорить художница, — Я верю тебе. И верю, что все будет хорошо. Но. Все равно, пообещай. Если что-то пойдет не так, то. Обещай, что ты вернешься к Толстой. Пожалуйста, это очень важно. — Так-так-так! — Есенин поднял руки и улыбнулся. — Ты мне тогда тоже пообещай, — он пристально заглянул в глаза Марии, — что не будешь со мной прощаться. Иначе устрою погром в кабаке! С Маяковским подерусь! И пусть меня к тебе сажают, вместе отправимся облака считать! — он вновь засмеялся, пытаясь вызывать девушку на те же эмоции. — Маш, послушай, — несколько посерьёзнев, продолжил Сергей, — у меня дороже вас теперь никого нет, и если что-то случится, то я все к чертям здесь разнесу. Но нет, нет! Ничего не случится, если ты улыбнёшься. Пожалуйста, — он вновь прожигал ее своим утешительным взглядом. — Не надо ни с кем драться, — чуть напряженно промолвила женщина. Все-таки сложно было, очень сложно было не ронять слезы в этот момент. Сердце кровью обливалось. Неужели, все так закончится? Да не может быть такого!.. Или может. Вишневская слабо улыбнулась, и это выглядело даже естественно. Все равно ведь было плохо, — Дороже нас никого нет? А как же Катя, Саша, твои родители?.. Дети, в конце концов! Тоже должны быть не последними людьми. — Как же вы, госпожа Вишневская, любите придираться к словам! Смотрите, — с наигранным задором отвечал он ей, — это моя рука. Берите, не стесняйтесь, — он заставил девушка взять его правую руку в свою ладонь, — представь, что у меня ее нет: отрезали, на войне потерял, хоть я и не воевал, конечно, но представь! Вот что я без неё буду делать, а? — Есенин пытался показаться весёлым. — Теперь посмотри на ногу. Я знаю, я сегодня не в лучшем виде, — Сергей застыдился своих потрепанных сапог, — но вот потеряю я ногу, стану инвалидом, а рука-то на месте! Писать могу, жить могу, даже ходить могу. Но и рука, и нога — обе мои. Что прикажете резать? — Молчал бы лучше, Есенин. Накаркаешь на себя беду, проблем потом не оберешься, — тяжело вздыхая, Мария осторожно проводит большим пальцем по щеке кучерявого мужчины. Во взгляде холодных темно-карих глаз была очень большая боль, хоть на устах и красовалась слабая улыбка. Сейчас смотрела на Сергея с такой любовью и теплотой во взгляде. Искренне любила и не скрывала, — Сережа. Я сама лично застрелюсь, если ты не дашь мне обещание, что в случае чего вернешься к Толстой. — Я лучше отрежу ногу, — ухмыльнулся Сергей, положив руки на талию Вишневской, — но если тебе будет легче, — шёпотом добавил он, — хорошо, даю слово. Но хватит этого! Мы с Сандро все сделаем, Маша! Говорю же, глупости, пустяки, ерунда; они картину разрезали, у них даже вещдоков нет, что за сыщики! Не думай об этом. Тебе о другом нужно думать. Положись на меня, последний раз, я не подведу, — Сергей упрямо не сводил взгляда с Марии, прижимаясь к ней все больше, — не надо, пожалуйста, — его голос, наконец, дрогнул, и он не мог больше улыбаться. — Все будет хорошо, — ещё тише произнёс Есенин. — Я верю тебе, все в порядке, — сердце женщины разрывалось. Было так сложно разговаривать с Сергеем. Их последний день вместе казался таким далеким. Прижимаясь к мужчине, Мария больше ни о чем не могла думать. Было сложно. Так и простояли они в тишине около минут семи, наверное, после чего Маша вздохнула и взглянула на Сергея, — Тебе стоит уже идти, Сережа. Пожалуйста, одевайся потеплее и окна не открывай. Холодно ведь уже. По ночам не пиши, спи, долго не засиживайся и по кабакам не ходи, — женщина чувствовала, что должна была сказать что-то еще напоследок, — Я очень сильно люблю тебя. Береги себя.       Сергей ничего не ответил на слова Вишневской. Он слышал, с какой болью произносила девушка все эти незначительные наставления. Он не верил, что они прощаются, не верил, но чувствовал это в ее словах. Есенин страстно прильнул к губам возлюбленной, но сам же и прервал этот поцелуй через мгновение. Он прислонился лбом ко лбу Маши и проговорит вкрадчивым шёпотом: — И я тебя люблю. Он не хотел открывать глаза, но уже через минуту скупая мужская слеза скатилась по его щеке. — Да, пора, — решительно сказал он и, оторвавшись от девушки, быстрым шагом направился к двери. После встречи с Машей Есенин начал рвать и метать. Троцкий был сейчас здесь, в Ленинграде. Нарком справлялся о положении собственных сил в бывшей столице — у него съезд на носу. Сергей тут же безоговорочно решил для себя, что пойдёт просить к Троцкому. Не должно все это так закончиться! Что за вздор, глупости! Сандро он возьмёт с собой, чтобы тот не позволил взбалмошному поэту ненароком совершить неосторожный или необдуманный поступок. Да, решено, к Троцкому! Есенин и Кусиков добрались до Смольного в этого же день. Кабинет Льва Давыдовича временно располагался там. Конечно, никто не собирался их пускать — кто вообще такие эти молодые люди? Есенин начал протестовать и громко браниться с охранником в прихожей кабинета, после чего сам нарком, до которого донеслась нелестная брань Сергея, отворил дверь и впустил несносного поэта с его другом. — Вы, Есенин, собственно говоря, с какой целью шум разводите? — совершенно спокойно поинтересовался Троцкий, вновь присаживаясь в кресло и поправляя очки. — Честные люди, Лев Давыдович, умирают без надобности, а власти хоть бы что! — смело заявил Сергей. Кусиков совсем не ожидал от него такого и даже оторопел. — Какие такие люди, — вкрадчиво переспросил нарком, — и что вы, Есенин, там про власть сказали? Дела нет? — он пытался задавить поэта собственными же вопросами. — Вы знаете, сколько у власти дел? Берите, берите, почитайте, — взбешённый мужчина передал Сергею какие-то ведомости и расчёты, — может, прояснит ваши догадки. И другу своему покажите. Ему тоже интересно будет. Сергей сидел за столом, изучая бумаги, а Сандро стоял над ним. — Для чего ж вы, Лев Давыдович, так печётесь о счастье граждан, — с вызовом и насмешливой улыбкой говорил Есенин, — когда они пачками, как мухи, мрут под вашими же маузерами? — Вы, Есенин, зоркий человек! Нужно было соглашаться на журнал, — с язвительной улыбкой упрекнул его Троцкий. — Я не об этом говорю, — злостно и решительно ответил он. Сандро похлопал его по плечу в надежде немного присмирить друга, но ситуация выходила из-под его контроля. — Ох уж эти мне поэты, — проронил нарком куда-то в сторону, — конкретнее можно? — Можно. Вишневская Мария Александровна, тысяча девятисотого года рождения. Девушка беременна. Уже несколько дней сидит в Шпалерке, пока ваши ребята ни за что шьют ей контру. Представляете, художница! Невероятно опасная, — с наглой иронией давил Есенин. — Что ж вы так переживаете, Сергей Александрович. Наши поэты и художники недооценивают советскую власть, а мы им помогаем хорошенько разобраться. Хороший урок, согласитесь, — с расстановкой объяснял Троцкий. — Она ни в чем не виновата. Ее отец. уважаемый человек, — Сергей был уже не таким смелым. — Я так понимаю, других вопросов нет? Подите-ка вы тогда, Есенин, вон, — заключил мужчина. — Лев Давыдович, я вас очень прошу, пересмотрите материалы дела: никакого мотива нет, никаких доказательств тоже нет! — Сергей пытался удержать на себе внимание наркома. — После расстрела вас известят первым, Сергей Александрович, — ухмыльнулся Троцкий и обратился к охране: — Григорий, проводи молодых людей. — Жид проклятый! — закричал Есенин, чуть было не набросившись на Льва Давыдовича. Он и сам от себя не ожидал, что осмелится такое ему сказать. Охранник быстро схватил обоих молодых людей и пинком вытолкнул на улицу. Сандро начал уширять Сергея за такое поведение, но тот уже ничего не слышал и не видел перед собой, кроме последнего взгляда Маши.